Красный век. Эпоха и ее поэты. В 2 книгах
Шрифт:
«Путь к бессмертью длинней и короче…»
Это в философской неразрешимости. А в конкретной жизни? А в конкретной стране? А в России?
«А в России метели и сон и задача на век, а не на день. Был ли мальчик? — вопрос не решен. Нос потерянный так и не найден».
Опять литературная тайнопись: знатоки, конечно же, вспомнят маиора Ковалёва, чей нос так ловко упрятан Гоголем, или горьковского Борю Варавку, булькнувшего в полынью на глазах онемевшего Клима Самгина. На мой же слух «был ли мальчик?» — вопль к тому мальчику, что жил на окраине города Колпино, к тем мальчикам, что остались в синявинских окопах 1941 года.
Что же всё-таки в итоге? Бред полураспада, фиксируемый мастером полутонов? «Полу…» — еще один межировский лейтмотив. Полуариец полупьяный… Полузнанья, полумеры, полутьма… Полуженщина-полуребёнок… В этой симфонии половинок полустанок звучит элегией, полуподвал — эпитафией, а уж полублоковская вьюга — прямо-таки реквиемом.
И, наконец, ещё один шедевр: потерянно-пророческий плач по Семёну Гудзенко:
Полумужчины, полудети, На фронт ушедшие из школ… Да мы и не жили на свете, — Наш возраст в силу не вошёл. Лишь первую о жизни фразу Успели занести в тетрадь, — С войны вернулись мы и сразу Заторопились умирать.А кому не «посчастливилось» умереть тогда, тот обречён всю жизнь тосковать по смерти. Сколько кукушка накукует, столько и тосковать. Четыре десятилетия или четыре года — без разницы. Мудро или наивно без разницы. По истине или по душе — без разницы.
В звёздный час когда-то почувствовал:
Через четыре года Сорок два Исполнится — и станет голова Белым-бела как свет высоких истин… Мне этот возраст мудрый ненавистен, — Назад хочу — туда, где я, слепой, Без интереса к истине блуждаю И на широкой площади С толпой Державно и беспомощно рыдаю.Мальчик оборачивается на Державу. Он еще увидит ее распад. Через тридцать лет после того, как почувствовал, что без интереса к истине Державу не спасти. Останется только беспомощно рыдать. И бормотать, что был слеп. Так и вышло.
«Бормотуха» — последняя книга Межирова, изданная в Советском Союзе. Подписана в печать летом 1990. Тоже памятник эпохи: сиротский полумерный формат, полулюбительская вёрстка. Тираж, отпечатанный в Туле, еще по-советски велик: 48600 экземпляров — но высчитан уже с рыночной скрупулёзностью.
Теперь лейтмотив такой: неприкаянность. «Долго жил, но и с этими не был, ни с теми». Балансировал? Вовсе нет, просто видел пустоту тех и этих, её и избегал. Мошенничал? Вовсе нет: притворялся мошенником. На самом деле погибал всерьёз.
«Я жизнь свою мошенничеством прожил в мошенническом городе большом, его казну по доле приумножил и подытожил гибельным кушом».
Что в итоге? Казна разворована, куш обесценен. Всей и ценности-то в том куше — былая вера.
Что ж ты плачешь, старая развалина, Где она, священная твоя Вера в революцию и в Сталина, В классовую сущность бытия…Вообще-то после смерти Сталина Межиров начисто вымел из своих книг политическую персоналию. Тогда это были ложные позиции. А теперь?
Вдохновлялись сталинскими планами, Устремлялись в сталинскую высь, Были мы с тобой однополчанами, Сталинскому знамени клялись…Теперь вчитайтесь в финал, особенно в две последние строчки:
Шли, сопровождаемые взрывами, По своей и по чужой вине. О, какими были б мы счастливыми, Если б нас убили на войне.Не в силах сладить со временем, лишившим его счастливой гибели, Межиров решает проблему броском через пространство: он отбывает за кордон.
Считается, что причина «бегства» — несчастный случай, дорожно-транспортное происшествие, которое действительно произошло. Безжалостна семантика судьбы: всю жизнь прославлявший «шоферскую работу», Межиров сбил человека. И поехал в своей машине дальше, оставив того лежать на дороге. Человек умер. Разумеется, пешеход был пьян, и это следовало учесть как смягчающее для водителя обстоятельство. Но погибший, как выяснилось, был знаменитым артистом, и это обстоятельство по понятным общечеловеческим причинам, стало для водителя отягчающим.
Как заметил, обсуждая со мной казус Межирова, проницательный литературовед Станислав Лесневский: на фронте убивал и не мучался, а тут убил и сломался.
Я не верю, что Межиров «бежал» из страны как с «места преступления», потому что не выдержал «остракизма со стороны коллег» (так сказано в позднейшем справочнике). Во-первых, он уехал не сразу, а через несколько лет после несчастья. И, во-вторых, никакого «остракизма» не было, как не было никогда и никаких гонений со стороны власти. Сборники выходили один за другим, присуждена даже была в 1988 году Государственная премия. Можно бы раньше, да, видать, мешало, что не присоединялся «ни к тем, ни к этим».
Так что никакого политического разрыва тут не сыщешь. Это не эмиграция. Просто сменил человек такую малость, как место жительства: переехал с Лебяжьего — на Манхэттен. Как раньше — «на Фили».
И даже крадучись по краю, В невозвращенца, в беглеца И в эмиграцию играю. И доиграю до конца.Опять игра прикрывает трагедию?
Сюжет: герой должен был счастливо погибнуть, но, к несчастью, оказался долгожителем.
«Безразлично, беженец или изгнанник». То и другое роли.
Финал драмы — в лицах. Уже из-за занавеса (так и подмывает сказать: из-за железного занавеса) доносится:
— Если увижу снег в Переделкине — сердце разорвется. Не увижу — умру от тоски по снегу.
Это сказано Матвею Гейзеру по телефону в 1998 году. Матвей Гейзер, воодушевленный, записывает на слух эти строки.
Межиров ему цитирует только что законченную поэму «Позёмка»:
— Вся в снегу моя сторожка. Ветром родины клубим, снег летит в моё окошко, выбитое мной самим…
Последние слова потрясают.
В поэме «Позёмка» есть ещё одна интересная нота, обращённая к поэту Тряпкину.
Как стало известно Межирову, среди убийц государя-императора Тряпкин ищет евреев. Межиров решает принять удар на себя:
«И в подвале на Урале государь со всей семьёй, получилось, мной расстрелян, получилось — только мной?»
Интонация — дружелюбно увещевательная, как-никак Тряпкин — недавний коллега-соратник;
«Извини, что беспокою, не подумай, что корю. Просто, Коля, я с тобою напоследок говорю…»