Красный вереск
Шрифт:
Противотанковые мины походили на зелёные консервные банки очень большого размера — в таких бывает селёдка.
— Когда я ставлю мины, — Олег ловко надрезал камасом квадрат земли и аккуратно отвернул его, как крышку люка, — я себя чувствую Санта-Клаусом,
— То тот, что в трубу печную с гранатомётом прыгает да «хо-хо-хо!» криком кричит? — с интересом спросил Краслав, державший в руках ПТМ, готовую к установке. — То я книжку с картинками видел.
— В трубу-то он прыгает, — возразил Ревок, — да, сдаётся мне, без гранатомёта…
— Так на что в трубу? — присев, Краслав уложил мину в приготовленную Олегом ямку. — Верно говорю, то и есть данванский воин из военной книжки.
— Нет, он, по-моему, подарки детям носит, — неуверенно оспорил Ревок. Олег, всё это время наблюдавший за ними круглыми глазами, тяжело вздохнул и приказал:
— Закапывайте…
…Когда мины были заложены и аккуратно засыпаны землёй с куртки, а потом — прикрыты дёрном, Олег безбоязненно похлопал ловушки сверху ладонью и, махнув рукой, двинулся назад, к лагерю, а горцы неспешно зашагали через лес в противоположную сторону, просто прогуливаясь. Они шли и негромко разговаривали о девчонках, ждущих в Рысьем Логове, пересказывали, друг другу письма, недавно полученные — за исключением, конечно, самых сокровенных мест, предназначенных только для двоих.
И успели только почувствовать, как что-то тяжёлое обрушилось им на головы сверху…
…Уже сутки вся чета перечитывала письма снова и снова. Не было слышно ни шума, ни споров, ни даже разговора на повышенных тонах. Все разнеженно улыбались миру, обращались друг к другу исключительно изысканно, а Гоймир плюнул на всё и большую часть суток проспал.
Йерркка, Богдан и недавно вернувшийся Олег только что выкупались и сохли на пляжике. Олег думал, закрыв глаза ладонью. Богдан, лёжа на животе, смотрел на него влюблёнными глазами. Йерикка лениво развивал свою концепцию ведения войны с данванами — вопреки обыкновению, его никто не слушал.
Гостимир, сидевший неподалёку с гуслями, напевал лирическо-приключенческое, и Олег сквозь дрёму удивлялся, до чего странно звучат знакомые по отцовским записям строки, которым аккомпанируют на этом инструменте…
— Был развесёлый, розовый восход И плыл корабль навстречу передрягам, И юнга вышел в первый свой поход Под флибустьерским черепастым флагом. Наклонившись к воде, парусами шурша, Бриг трёхмачтовый лёг в развороте. А у юнги от счастья качалась душа — Как пеньковые ванты на гроте… [13]13
Стихи В. Высоцкого.
— Гостимир оборвал пение и спросил: — Вольг, а то что — «флибустьерский»?
— Это морских разбойников так называли, — лениво пробубнил Олег, — ну, типа морских анласов, про которых вы говорили…
— А бриг — это корабль? — уточнил слушавший песню Реван. — Такой, что коч да снек?
— Больше, — припомнил Олег когда-то любимого Крапивина с его воспеванием парусного флота. — Здоровенный, двухмачтовый… А грот — вторая от носа мачта… а ванты — это верёвки на мачтах… — голос Олеге угас, и Гостимир запел снова:
— И душу нежную под грубой робой пряча, Суровый шкипер дал ему совет: «Будь джентельменом, если есть удача, А без удачи — джентельменов нет.»Олег лениво подумал, что сейчас его спросят, а что такое «джентельмен», но вопроса не последовало…
— И плавал бриг туда, куда хотел, Встречался — с кем судьба его сводила, Ломая кости вёслам каравелл, Когда до абордажа доходило… Был однажды богатой добычи делёж, И пираты бесились и выли. Юнга вдруг побледнел и схватился за нож, Потому что его обделили. Стояла девушка, не прячась и не плача, И юнга вспомнил шкиперский завет: Мы — джентельмены, если есть удача, А нет удачи — джентельменов нет. И видел он, что капитан молчал, Не пробуя сдержать кровавой свары, И ран глубоких он не замечал, И наносил ответные удары. Только ей показалось, что с юнгой беда, А другого она не хотела, — Перекинулась за борт. И скрыла вода, золотистое, смуглое тело. И прямо в грудь себе, пиратов озадачив, Он разрядил тяжёлый пистолет. Он был последний джентельмен удачи, — Конец удачам — джентельменов нет…— Что-то мы слишком расслабились! — явно с усилием встрепенулся Йерикка. Олег со стоном откинул руки в стороны, с наслаждением потянулся и, приоткрыв один глаз, сказал:
— Спокойно, рыжий. Знаешь анекдот?
— Меня всегда бесит этот вопрос, — фыркнул Йерикка. — Ну что на это можно ответить?! Рассказывай.
— На птичнике меняют петуха, — возвестил Олег. — Старого — в отставку…
— В варево, — уточнил Богдан.
— В отставку, — Олег строго взглянул на него. — А новый вылез на трибуну…
— Петух? — изумлённо спросил Йерикка.
— Это анекдот, — уже с лёгким раздражением пояснил Олег. — Я могу и дальше спать.
— Да нет, давай уж, раз начал. Петух вылез на трибуну… — напомнил Йерикка.
— …и обещает полное сексуальное удовлетворение всем курам птичника. Ну, там кудахтанье, хлопанье крыльями… А после этого митинга старый отозвал новичка в сторону и говорит ему тихо: «Ты, Петь, не надрывайся. Их тут до хрена, сдохнешь ведь…» Молодой ему: «А иди ты!» Проходит неделя. Сначала все куры обслужены, потом утки, гусыни, индюшки… Старый петух забеспокоился: «Перетрудится, дурачок, ведь точно сдохнет!» — ну и пошёл его вразумлять, молодого. Подходит к птичнику, видит — на дороге в пыли лежит молодой, крылья разбросал, клюв раскрыт, глаза закачены… Старый к нему бросился: «Я ж тебе говорил, Петя, эх, как же ты…» А молодой на него покосился краем глаз а, кончиком крыла шевельнул и говорит еле слышно: «Уйди, старый дурак. Ты же мне всех ворон распугаешь.»
Богдан весело рассмеялся. Йерикка тоже захохотал — резко, взрывчато, потом спросил:
— Ага, значит, мы здесь вроде того молодого петуха… А если вместо ворон спустится коршун?
— Ну, мы-то не петухи, — подытожил Олег и вновь закрыл глаза ладонью: — Ладно, каникулы продолжаются…
Богдан — он как раз сел — поднялся на ноги. Приложил ладони к бровям, чуточку привстал на цыпочки:
— Лодка озером гребёт, — сообщил он. — Вольг, бинокль возьму?
— Бери, — Олег сел. Он тоже видел лодку. Йерикка свистнул, вокруг зашевелились прочие отдыхающие.
— Мальчишка, гребёт! — раздался звонкий голос Богдана. — Скоро так!
Гребец в самом деле наддавал. Рвал одним веслом, стоя, и разогнал свою посудину так, что выбросился на песок. Это и вправду был мальчишка из прибрежной веси. Он тяжело дышал, рубашка промокла от пота.
— Двоих ваших… — глотая слова, обратился он к замершим горцам. — Там… в лесу… недалеко….
— Коршун, — отчётливо сказал в тишине Йерикка.
Если бы это помогло, Краслав разбил бы себе голову о борт грузовика, в котором их везли к побережью. Но и он, и Ревок лежали на грязном дне неподвижно и молча, лицами вниз. Скрутили их профессионально, рваться было бесполезно, грозить или ругаться — смешно.
В кузове было двое хобайнов. Они сидели у заднего борта, поглядывая на дорогу, то пустынную, то внезапно заполнявшуюся техникой. Ни с пленными, ни друг с другом они не говорили, отчего возникало жуткое ощущение, что конвоиры и не живые вовсе.
Плен — самое страшное, что может случиться с человеком на войне. Плен — это отрицание человеческой личности в ещё большей степени, чем смерть, потому что смерть меньше унижает человека; недаром сказали предки: «Одно лучше смерть на поле, чем жить позором в неволе!» Плен страшен даже у благородного противника, который «за столы-то велит сажать, а сажать-то не слугой, не из милости — а сажать-то велит, как брата родного!»