Красный закат в конце июня
Шрифт:
Втайне от стрельцов, наперекор мнению сторонников предателя Ерегеба, они собрались здесь сегодня для решительного разговора.
– Мега тол тюз, котель ме млег! [70] – выкрикнул Балаш.
После чего скорчился и отрыгнул заветный янтарь.
Отёр камушек о меховую накидку и водрузил сверху каменной пирамиды.
– Мега тол тюз! [71] – вразнобой ответствовала паства.
Шаман побежал вокруг капища, ударяя в бубен только с внешней, небесной стороны.
70
Мы умираем от огня, который должен нас греть!
71
Мы умираем!
Взывал к провидению:
Оставь свой дом.Его заколдовали злые духи.Не ходи по прямой —Там капкан.Бегом, бегомСемь дней по кругу…Священный берегРазмоет река.Священную заводьЗавалит песком.Но они не исчезнут —Мы их унесём с собой.Ветер тучи нагонит.Бог Ен на берёзе.Попросим: убери тучи!Открой хорошую жизнь…– Элтэ фелхо! [72] – на едином выдохе вырвалось у людей.
72
Убери тучи.
Мужчины, сидя на корточках, раскачивались.
Вторили шаману.
Женщины выли.
…Уходить решили в полнолуние.
Дней пять оставалось до назначенного срока.
Собирались без паники, пока до урядника Ворькова не дошли слухи, будто шаман Балаш по ночам прячется в жилищах угорцев и по-прежнему «мутит воду». Начались засады и обыски. Переворошили весь Сулгар. Наладились и на отшиб к Кошуту.
Среди ночи прискакали сперва к Синцовой обители. Оттуда надо ещё круга давать. Будили Никифора, кричали, требовали показать путь к Кошуту.
Их голоса за рекой встревожили Кошута в землянке, подняли с жёсткого ложа.
Оставалось им с Туттой только разгрести вход под лежанкой.
По всей длине лаз давно был прочищен. На другом конце, на выходе в склоне оврага загодя уложены: пад – кожаный мешок для обуви, емпара – корзина с одеждой. И вяленое мясо в кыре, корневике (плетёнка-консерватор).
В другой половине проснулись сын Габор с женой Марьей.
В семье угорца давно уже было решено, что Габор скажется русским. Он и сам был не прочь. Габор любил Марью. Накуковала ему дочка Синца про удобства и выгоды славянской жизни. Да и пример удачливого дедушки Ивана склонял к истине…
Когда слышится сиротский плач или бунтарский клич, когда начинается движение народа, – бытие переходит в эпос. Звучат его первые слова, – обычно это женские причитания:
День за днём пойдёмЧерез поле, через брод…Шаг за шагом —Будто курица зерно клюёт…Ветер и дождь в лицо,И наш бог потерял нас!Теперь нам быть на чужбине…Прилетели на час,Оставляем свои крылья на век,Оставляем не тем…(Нем аз!)Повторяли каждую строчку.
Ревели.
Марья уговаривала старого Кошута засесть в лесу, переждать напасть.
Золотая невестка. С такой бы и Тутта безобидно прожила до смерти. И деда Кошута молодые бы не унизили.
Но что-то имелось в душах родителей дороже семейного устройства.
Кошут твердил: «Ода зырян. Ода суоми». [73]
Не мог человек терпеть ороз (русских). Что тут могла поделать Тутта?
Конский топот в ночи слышался всё отчётливее. Коротко обнялись напоследок и полезли на четвереньках в рукотворную пещеру.
73
Пойдём к зырянам, пойдём к суоми.
Топором Кошут подрубил колья за собой и часть плетёного свода рухнула.
Немного песка вывалилось в помещение.
Снаружи у стены избушки провис дёрн. Больше никаких следов от беглецов не осталось.
Когда стрельцы с факелом в руке ввалились в жилище, нашли там только молодых.
Марья стрекотала по-русски. И Габор бубнил вовсе не по-басурмански. А о существовании пращуров гонцы знать не хотели.
Им Балаша подавай.
Ускакали обратно в Сулгар [74] .
74
В летописях и преданиях часто встречается выражение: «Чудь в землю ушла, под землей пропала, живьем закопалась». Этот народный порыв, по одним данным, произошёл оттого, что коренные жители просто испугались пришельцев, по другим, оттого, что они увидели какую-то красную берёзу, внезапно выросшую на чистом месте и означавшую для них владычество Омоля – бога подземного царства. (Г. А. Семенов. История Севера, 1993)\\\Антонина Васильевна Никишина из д. Афанасьевской Шенкурского района Архангельской области рассказывала: «…когда стали появляться христиане, то угра не захотела общаться с ними, не захотела поработиться. Вырыли они большую яму, а потом подрубили стойки и себя захоронили».
В глухом овраге среди ночи зашевелилась и вспучилась земля. Если бы наткнулся на такое случайный путник, то мог и поседеть. Во всяком случае долго бы он бежал от этого ужаса куда глаза глядят.
Хотя вовсе и не какая-то нечистая сила выбралась из-под земли на лунный свет, а Тутта с Кошутом.
Тутта взяла на локоть емпару.
Кошут пад и кыр на плечо.
И пошли они – сперва на Туйгу.
Дождались там других охотников к перемене мест. Цепочкой человек двадцать во главе с Балашем ринулись на Север.
Через неделю доброхоты перевезли их через Выну (Дывын, Северную Двину).
Реку Пинегу в летнее маловодье перешли они вброд.
И спустя месяц, сразу за Шочей-рекой вторглись суландские угорцы уже и в зырянские земли.
Указали им тамошние старшины место для насельничества.
До зимы наверняка устроили землянки. Занялись привычным делом – охотой.
Кто-то там и свою смерть нашёл.
Кто-то перемешался с зырянами (комен).
Вряд ли вынесло их к суоми, или хватило сил дойти до эстов.
А чтобы влиться в вольные единокровные венгерские племена, им надо было двигаться сначала на юг, а потом, по степям, крупными воинственными ватагами – на запад.
Да и сниматься с насиженных мест нужно было веков на пять раньше.
Написав эти две первые части романа, я как бы головой упёрся в потолок и стал шарить в потёмках по стенам вокруг. Ну, отправил угорцев в дали неведомые. Ну, укоренил славян на их исконной земле. Что дальше делать с начинателями столь ничтожного, по меркам государственных историков, дела, как основание русской деревни, с этим славянским мужиком XV века, приплывшим на плоту с молодой женой в земли чуди? Как быть с его потомками? Кому кроме меня интересна история Мужика?…
В состоянии душевного прокисания как-то высказал свои сомнения давнему моему приятелю – философу по профессии и призванию. В его холостяцкой кухонке на видном месте стоял широченный ящик с карточками. В них – вся мировая философия в сжатом виде. Одной рукой философ похлёбку мешал, другой – самодельные «файлы» перебирал. Вытащил одну картонку (так когда-то учёные птицы на ярмарках доставали счастливую записку) и сказал: «Вот на что тебе надо опереться».
Из этой карточки, к моему стыду, впервые я узнал об истории «снизу», историке Фернане Броделе, школе анналов и структуре повседневности в историческом исследовании, о «храме человека»… Так появился у меня старший товарищ по несчастью и наставник – Фернан Бродель. Если коротко, то в созданной им Школе анналов придерживаются такого убеждения, что поражение Французской революции, например, определил вовсе не насморк Наполеона при битве у Ватерлоо, а неудачная продажа вола в этот день, 18 июля 1815 года, крестьянином Луи Бурже в провинции Турень. Что великие события и властительные персоналии несравненно менее важны, чем природа, социум, экономика, в которых задействован неприметный для этой оглушительной истории Человек. Важнее всего – история этого самого Человека. Какого такого человека?
Да любого.
И вас, и меня, и всякого прочего прохожего.
«Мы все глядим в Наполеоны»…
«Без меня народ не полон»…
Другими словами, мысль о том, что каждый из нас есть в этом мире самое главное – не такая уж плохая мысль. И герои моего романа – сразу как бы наполнились историческим достоинством. И деревня, ими основанная, разрослась до космических размеров. Вживе встали передо мной сильные красивые русские люди крестьянского сословия, обитавшие на вольных северных землях пятьсот и более лет назад.
И я пошёл дальше…
Часть III
Книга торга
Геласий разжигал сушняк в овине. Сидел на корточках во вретище [75] из дерюги без рукавов, лишь с прорезью для головы и рук, подпоясанный крапивным жгутом.
Перед тем как раздуть трут, бороду сунул за ворот, чтобы не опалить. Взялась береста. Огонь осветил яму. Побежал в дальний угол овина. Зардели угли.
75
Вретище – одежда из грубой толстой ткани (холста или рогожи), мешковидного полотна.