Красный закат в конце июня
Шрифт:
Успела к огню.
Попила. Умылась. Утёрлась подолом.
В телеге у Прозора нашла серп. Накромсала мяса и разложила на углях…
Теперь вознамерилась она обыск устроить по всему владению.
Побрызгала на себя дёгтем из кувшина.
И в клеть проникла решительно через назёмные ворота.
Вот так клеть! Словно светёлка. И потолок, и пол – тёсаные.
Слюда в оконце!
Матрёна вела рукой по кадкам, мешкам на подвесках, по коробам на полках и напевала:
Садил мужик черёмушку,Садил, поливал:«Расти, расти, черёмушка,Не тонка, не высока,Цвети, цвети, черёмушка,Как белая заря.Созрей, моя черёмушка,Как чёрная грязь.Незрелую черёмушкуНельзя срывать.Молоденькая девушка,Нельзя её так брать…»На душе девичье, а в уме бабье. И глаз – востёр.
Отметила Матрёна первые надобности для жизни. Горшочек с заплесневелой сметаной. Это на закваску сгодится.
Дёжа, полная ячменного зерна, – вот тебе и посудина для замеса. И разные горшки.
К мясу да в горшке каши наварить!
А соли-то тятенькиной у неё в кузовке полон туес.
Родная деревня Матрёны стояла в яме, а эта Игна высоко на горе.
В Синцовской на небо смотрела она как со дна чаши. И ветер где-то высоко над головой. Здесь же давило изо всей шири окоёма, ветер бил в лицо.
Волнами валило последнее тепло с юга.
Бессонные ночи изнурили Матрёну. Обилие смертей оглушило, притупило страх.
Наевшись каши, уснула девка у костра под попоной.
И приснилась ей ярмарка. Будто папенька в белой рубахе и с длинной седой бородой подвёл её к лавке персиянина. Разные колечки, ожерелья, бусы сияли там, как звёзды в небе.
Выбрал батюшка для дочки золотое колечко из Лиможа с голубой эмалью в выемке.
Стал примерять.
На какой пальчик ни наденет – всё мало. Подошел черёд мизинчику. А его-то, мизинчика, и нету!
Поудивлялся тятенька и, делать нечего, купил Матрёне кольцо височное о семи лучей…
Матрёна проснулась в ужасе. Глянула на мизинчик… Слава Богу, целёхонек!
Из-за забора доносились колёсные скрипы.
Вот бы это Прозор Петрович вернулся!
Матрёна вскочила на ноги, прильнула к щели.
Две бабы тащили телегу с мертвецами.
Свешивались на задках голые покойницкие ноги в гноищах, словно обмазанные грязью.
Только скрылась из виду погребальная колесница, как с другой стороны послышались удары бича и человеческие вопли.
Парами потянулись мимо Матрёниного укрытия мужики в одних портках. А шедший сбоку, словно пастух, охаживал стадо плетью.
На костлявых телах оставались синие рубцы и кровавые зарубки.
Боязливых же, и неверныхИ чародеев языческих,И всех лжецов – участь в озере,Горящем огнём и серою!Пади ниц передо Мной!..Лысый пастырь с обожжённой, клочковатой бородой воздел кнутовище над головой. Шествующие как по команде распластались на лужайке у речного обрыва и раскинули руки крестом.
Я Господь Бог твой,Бог ревнитель,Наказующий детейЗа вину отцовДо третьего и четвёртого рода!…И всех ненавидящих Меня!Хлестался теперь каждый лежачий персонально. Прицельно. И видимо, действо подходило к финалу. Кто получал свой удар, – поднимался на ноги и шёл дальше.
Бабы, возвращаясь от скудельницы с порожней телегой, бежали вдогонку за бичующимися, промокали тряпицами кровь на их телах.
Тряпицы прикладывали к губам, словно причащались живой кровью Христа [84] .
84
Флагелланты – так назывались секты бичующихся в Европе.
Матрёну стошнило в отаву.
Обессиленная, разживила она огонь в очаге. Забралась под волчью полость.
Чуяла – смерть мимо прошла, и накал сопротивления ослабевал. Дрожью пронизывало.
Защитные удары сердца делались всё слабее, реже.
Заснула в упадке.
…В сентябре сплющивается на закате радужный разлив, выдавливаются тёплые тона.
Сжимается лето до ядовитой зелени и бирюзы.
Как зеленью и бирюзой в мае начинается, так в сентябре и заканчивается.
Зелень – и сочность, и мертвенность.
Звёздная чернь проистекает из ядовитой зелени…
Перебор копытный по холодной земле слышится в такие ночи за версту.
Вот из оврага донеслось:
– Матрёна! Отгадай! Из ушей дым, от земли пыль, из ноздрей пар.
Во мраке толкалось что-то неясное, слышалось хриплое животное дыхание. Измученная Улита с Прозором на хребте подковыляла к огню.
Прозор спрыгнул на землю в доспехах из братин и кубков. В единой связке сверкали в свете костра и хорошо знакомые, родные Матрёне латунные тазики, миски, ступки с пестиками.
Пук железных иголок упал на её ладонь. И радость-то какая! Зеркальце в свинцовой оправе.
Махом сбросил Прозор с плеча весь этот груз. А перемёты с вином снял с кобылы весьма осторожно.
У забора в малиннике выкопал яму, на ощупь спрятал всё привезённое под землю.
Вслепую из лесного уёмища перетаскали они добро с воза. Тарантас закидали ветками. Вытащили чеки из осей. Перекатили колёса в дом. Торопились, как бы с рассветом стражник с Указом не застал.
Спали без задних ног.
Едва докричался до них стрелец на рассвете.
– Обжо! Обжо! – орал он на этот раз. – Часовню рубить! На оборону супротив язвы!
Прозор долго не отвечал.
– Живы? Нет? – взвопил стражник.
– Мёртвого разбудишь! – тихо ответствовал Прозор.
– Обжо! Часовню рубить!
– А что, пищальник, не Сам ли Господь тебе на ухо шепнул – мору конец? Вчера только пикой грозился – на улицу ни шагу?
– Часовню рубить! Грехи замаливать!
Прозор проворчал только для Матрёны:
– Я наперёд отмолился на всю жизнь. Лоб расшиб в Долматове, чтобы Господь свою суку Кугу унял. Да знать, она, блудня, не в его власти.
Ворчал, а на обжо пошёл.
– Мы, девка, попу окладной венец, а он нам – венчальный.
На Руси в те времена летописцы занимались в основном статистикой чумы.
Но в Европе, имеющей более долгий опыт эпидемий, накопился достаточный материал и для обобщений.
Католический священник Поль Морешон в своём трактате «О чуме» писал, что, как только закончились эпидемии первой волны, произошёл демографический взрыв.
Новые семьи оказывались необычайно плодовиты – в таких браках чаще, чем когда-либо, рождались двойни. И новые поколения людей были менее подвержены заболеванию чумой.
Пассионарный накал был настолько высок, что, несмотря на потери от чумы, Англия и Франция, например, почти 100 лет затем вели упорную войну.