Чтение онлайн

Все складывалось благополучно. Рейс не запоздал. Ирина не любила ждать. Пообнималась с братом, которого полгода не видела. Он смотрел на нее с изумленным восхищением:

— Знаешь, Ириша, я от тебя отвык. Такая красота здесь пропадает. Надо забирать тебя в Москву. Там все сойдут с ума, а мне будут дико завидовать. Как папа с мамой? Ты что, сама за рулем? Ну молодец, вези брата, поехали.

Родителей дома не было. Прождав час, они решили поехать навстречу. Дорога была одна, разминуться негде. Да и забеспокоились, хотя родители болели редко. За разговорами подъехали, вошли в дом. Пахло какой-то гарью, хотя ничего не горело. И в доме странный беспорядок, вещи разбросаны. За мамой такого не водилось. Вдруг они услышали странные причитания, и в дом вбежала соседка Анна Васильевна:

— Деточки, это вы? Горе-то, горе… Мама ваша, мама… — Она продолжала реветь.

Побледневший Андрей тряхнул ее за плечи:

— Что, говорите, что?

— Сгорела ваша мама. Отец ее из подвала вытаскивал, сам обгорел сильно. Не знаю, жива ли еще. Шофер их в больницу повез.

Бледная Ира вела машину, стараясь сильно не гнать, брат кричал и плакал. С трудом удалось узнать, куда их увезли. В больнице они увидели отца. Руки и грудь его были в бинтах. Взгляд отрешенный. Его уже накололи наркотиками. Он посмотрел на детей и сказал глухим безжизненным голосом:

— Мамы нет уже. Сгорела.

Подробности они узнали потом. В подвале перегорела лампочка. Мама взяла спички, чтобы посветить. Хотела взять домой варенья и компотов для сына, он единственный в семье их любил. Чиркнула спичкой — и ахнул взрыв. Так и не узнали, что за газ скопился в подвале. Она превратилась в факел, и этот факел отец голыми руками тащил из огня, пытаясь сбить с нее пламя. Маму до больницы не довезли живой. Отец, весь забинтованный, пришел на похороны, хотя его и не отпускали. Он превратился в старика за три дня.

В тот день, когда отца собирались выписывать из больницы — ожоги затянулись, — он умер от острого инфаркта. Весь мир вокруг Ирины рухнул в одночасье. Андрей побыл с ней неделю и уехал — жена вот-вот должна была родить. Она осталась одна в пустой квартире.

Средства у Ирины были. От отца осталось немало, можно было жить. Но этого как раз и не хотелось. К ней часто заходили люди, но она не могла с ними разговаривать. А через неделю после отъезда брата осознала, что положение, в котором она оказалась, имеет все-таки одну хорошую сторону. Она почувствовала себя свободной. Вопрос другой — нужна ли ей была свобода. Но первое, что Ирина сделала, бросила этот идиотский институт, который сулил ей в будущем заманчивую перспективу копаться в чужом дерьме, причем почти бесплатно. Брат все родительское имущество оставил ей. Она довольно быстро продала роковую дачу, сдала квартиру и уехала в Москву, ничего не сообщив Андрею.

В Москве жила троюродная сестра матери, которая когда-то у них гостила. Закинув к ней вещи и проговорив вечер, на следующий день Ирина отправилась на поиски жилья. Квартиру она нашла довольно быстро, побеседовав с бабками, сидевшими на лавках в одном из двориков. Бабки тоже остолбенели и бросились помогать изо всех сил, принимая участие в судьбе такой красавицы. «А скромная-то какая, вежливая», — долго квохтали они потом, вытягивая шеи в ту сторону, куда удалилась Ирина. У одной из бабок оказалась племянница, которая жила у мужа, а квартиру как раз собиралась сдавать. Рядом с метро, однокомнатная, телефон. Заплатив за полгода вперед, Ирина перевезла вещи. Пошла по магазинам, надо было обустраиваться. Шкаф, диван и кухонная мебель в квартире были. Она собиралась купить постельное белье и кое-какую хозяйственную утварь. Ирина была в Москве не раз, ей здесь многое нравилось. Раздражала толчея в метро и в магазинах, а также эти немыслимые расстояния. Вернувшись с покупками, подумала, что надо съездить домой и пригнать машину. Планов не было никаких, а на душе впервые после пережитого горя появилась легкость. Оранжерейный цветок вырвали и выкинули из оранжереи. Ирина почему-то не боялась. Осень и зиму провела, читая книги и бродя по музеям и театрам. Деньги у нее еще были, беспокоиться было не о чем. Через неделю после приезда появилась у брата, все семейство нянчилось с сыном, и брату было не до нее. Убедившись, что у нее все в порядке, он отстал, взяв телефон и адрес. Весной походила на подготовительные курсы, позанималась и поступила в МГУ, на биологический факультет. Почему именно туда, она и сама не знала. Отчасти потому, что экзамены те же, что и в медицинский, а ей было откровенно все равно, где учиться. Блестящей подготовкой Ирина не отличалась, но тем не менее поступила без блата. Экзаменаторы были мужчины, и при виде Ирины неизменно впадали в философские раздумья с временной потерей слуха. Все они тут работали и, очевидно, желали видеть ее как можно дольше в этих стенах.

Опять началась студенческая жизнь. Ирина продолжала жить в той же квартире. Это устраивало и ее, и хозяйку. Общежитие не привлекало, хотя заходила она туда пару раз на вечеринки к сокурсницам. От потрясения она оправилась, прошлую жизнь вспоминала редко, ездила по Москве на своей «Волге». Но ее начали тревожить две вещи: во-первых, деньги все-таки таяли, а бедно жить Ирина не привыкла; во-вторых, давала знать о себе физиология — женское начало к девятнадцати годам наконец-то проснулось и требовало удовлетворения. Его, конечно, можно было получить без особых хлопот, что Ирина и делала по три-четыре раза в день, но тяжесть внизу живота и сладко-липкое томление все чаще настигали ее в самое неподходящее время. Однажды, сидя за рулем, она чудом разъехалась со встречной машиной. Надо было что-то делать. Это становилось опасным для жизни. Она почувствовала, как намокли трусы, поморщилась.

Смешно, но для нее это вылилось в проблему. Ирина уже давно выработала свой стереотип отношений с мужчинами. В этом институте история повторилась. После начала учебного года ее донимали звонками три месяца — видимо, москвичи оказались понахальнее, потом прекратили. Никто не обиделся, по крайней мере, это было незаметно. В общежитии шла активная половая жизнь студентов, туда же за этим приходили и москвичи, живущие с родителями. Без хлопот освобождались комнаты для пар, а то и устраивались веселые групповухи для разнообразия. Конечно, этим мало кто занимался, разве что в очень пьяном виде, но было, было.

Секс-гиганты курса продолжали на нее облизываться, но их отпугивали и ее машина, и чересчур модные тряпки. Что она сирота, знали все, но думали, что уж у нее-то, конечно, есть супербогатый и красивый любовник. Вокруг настоящей женщины должен быть туман таинственности. Вокруг Ирины он был, но чересчур густой.

Проблему надо было решать, и она стала чуть внимательнее смотреть по сторонам. Однажды в буфете почувствовала на себе чей-то взгляд и, против правил, решила обернуться. На нее смотрел мужчина лет тридцати, явно преподаватель не с их факультета. Он был красив, одет по-европейски, хоть и в демократичных джинсах, темные волосы почти достигали плеч и при этом удивительно шли ему. Лицо интеллигентное и в то же время мужское, волевое. Чем-то он напомнил Ирине отца. Она взяла свой салат, кофе и села за свободный столик. Очевидно, он был очень уверен в себе, потому что вскоре подошел, попросил разрешения и сел рядом, спокойно завязав беседу. Представился, продолжая просто разглядывать Ирину. Взгляд был не нахальным, но в то же время мужским. Она тоже отвечала просто и смотрела просто, с облегчением подумав, что с ним можно спокойно разговаривать. Он не глупел на глазах и не пускал слюни, глядя на нее. Сергей действительно был преподавателем. Математик, кандидат наук, с уже готовой к защите докторской. У него большое будущее — говорили все. Эту информацию ей выдали потом сокурсницы, заметив их вдвоем за столиком. Девочки на курсе знали все и всех, ибо активно занимались ловлей женихов, поняв, что на их биологии далеко не уедешь, надо в жизни устраиваться, и если не сейчас, то потом будет поздно. Эти мысли Ирину тоже посещали. Но на данный момент цель ее была иная, о ней мы уже знаем. Подруги, кстати, сообщили ей также, что он женат, имеет ребенка. Это не произвело на Ирину впечатления. Там, за столиком, она дала ему свой телефон и решила просто ждать.

Придя домой, подошла к зеркалу и, вглядываясь в собственное отражение, задумалась. Вспомнила родителей. Нельзя сказать, чтобы она была на них сильно похожа. Вспомнила, как говорила ей мама, что глаза с «ведьмиными кружками» достались ей от бабушки, которую Ирина не видела. Бабушка умерла еще до ее рождения. Аккуратный точеный носик и маленький рот — это мамино. А ямка на подбородке — это от отца. Только у отца она была глубокой, разделяя подбородок как бы надвое, а у Ирины — чуть заметной. Манерой разговора, взглядом Ирина тоже отца напоминала. Ей об этом говорили еще в детстве. Отцовского взгляда побаивались на работе. Когда он смотрел на человека в упор, особенно в гневе, люди ежились, а у особо слабонервных холодный пот выступал. Глаза молний не метали, и никогда он не опускался до крика. Никого не оскорблял. Но во взгляде читалась непонятная, сверхъестественная осведомленность, легкая насмешка и несгибаемая, железная воля. «Шеф все знает», — паниковали каждый раз подчиненные, вспоминая в ужасе все свои мелкие и крупные грешки. «Знает, что я ему тогда соврал, никуда не ездил, а только позвонил, а сам поехал к любовнице. Знает, что оборудование на четвертый цех подвезли только вчера, а не неделю назад, как я ему докладывал. Знает, все знает, откуда?» — в отчаянии думал какой-нибудь солидный дядя, крупный начальник, уже сделавший удачную карьеру, прошедший огонь и воду. «Наверное, кто-то ему стучит, меня предупреждали, я, дурак, не верил». Вот тут он как раз и ошибался. Иринин отец не любил стукачей. Просто он умел так смотреть, что взгляд мог вывернуть человека наизнанку, особенно если он был в чем-то виноват. На отца даже очень высокое начальство никогда не позволяло себе орать, проявляя поневоле непопулярную ни в верхах, ни в низах корректность. В те времена с самых верхних этажей власти до самых нижних летели сплошные матюки и угрозы, заставляя бегать, держась за сердце, директоров заводов, начальников строительств, не говоря уже о всяких прорабах и председателях колхозов. Громадный маховик крутился медленно, со скрипом, то там, то тут не ладилось, затыкали спешно дыры, предотвращали катастрофы, как могли, а иногда и не могли, как все потом с ужасом узнавали. Других рычагов управления страшным, непредсказуемым механизмом, кроме мата и угроз, не существовало. Даже излишне говорить, что никто никого не уважал. Только боялись.

Вот этот отцовский взгляд и унаследовала Ирина. Она научилась им управлять, прятала, как могла, отводила глаза и не фиксировалась подолгу на собеседнике. Но при желании могла смутить и привести в замешательство кого угодно. И иногда этим пользовалась. Больше в целях самообороны. Красота — дар божий, но жить с ним нелегко. С детства всегда, куда бы она ни пошла, ее преследовали взгляды, как мужские, липкие, так и женские. Смотрели все и всегда. Конечно, она к этому давно привыкла. Научилась игнорировать замечания на улицах, не отвечала на приставания. Она не была тщеславна, и это пустое и бесцеремонное внимание иногда утомляло и раздражало ее — хотелось подойти и надавать всем глазеющим пощечин, заорать грубо. Но это случалось с ней редко.

Ирина вспоминала свое детство, жизнь с родителями в их уютной, большой квартире, маму, ее платья, духи и украшения. У мамы был вкус. Никогда не видела на ней дочь ничего кричащего. Платья, костюмы мягких тонов из хороших, дорогих тканей, небольшие золотые сережки, кольца, кулоны, всего немного и к месту. Были у нее и бриллиантовые серьги с колечком, но надевала она их редко. Окружение семьи было довольно скромное, и мама не хотела выделяться. Они и так выделялись достаточно. Эта милая женщина укрепляла и налаживала связи и отношения с внешним миром. Это именно она привлекала в дом людей, и гости к ним заходили часто и охотно, ели, пили и веселились, выезжали компаниями на природу. Она, как могла, нейтрализовала тяжелый характер мужа, ей было обидно, что люди побаиваются его, даже те, с кем они дружили много лет. Мягкий юмор, тактичность, душевная теплота, готовность и выслушать, и помочь — такова была Иринина мама. К ней частенько заходили подруги и болтали часами в их уютной гостиной, на праздники и дни рождения являлись с мужьями. Мама была счастливой женщиной, и ей хотелось сохранить и укрепить это счастье, сделать счастливыми детей.