Чтение онлайн

– Север докладывает Тарану, - говорю я, - у нас нормально, движения нет.

– Понял!
– подтверждает Таран грубым голосом певца Шуфутинского.

Таран - один из сельских мужиков, любит копировать известных певцов российской и украинской эстрады. Его диапазон широк: от Верки Сердючки до Кобзона. Единственный, кто оказался не подвластен таланту Тарана - это любимец китайских тинэйджеров Витас, поющий фальцетом.

Сегодня, действительно, тихо. Дорога пуста и даже пыль лениво лежит по обочинам, в надежде переждать жару. Никто её не тревожит - ни залетный ветер, ни случайная машина своими колесами. Пожелтевшая трава вдоль асфальтовой полосы тоже стоит не шелохнувшись. Двигаться не хочется никому.

Я чувствую, как струйки пота стекают по спине, вытираю влагу с лица. Со стороны нашей походной кухни доносятся аппетитные запахи борща и тушенки, они угнетающе действующие на мой желудок. Внутри урчит. Пора бы и мне пообедать, тем более, что за спиной стихло звяканье ложек.

Поворачиваюсь лицом к нашей столовой. Вся троица уже насытилась и лежит в тени деревьев в послеобеденной истоме.

– Дядька Никита, пусть меня сменят!
– кричу я.

Дядька Никита медленно отрывает голову от травы, осоловело смотрит в мою сторону, словно впервые видит.

– Микола, - произносит он, помедлив, - поди, поменяй штудента.

Не знаю почему, но дядька Никита зовет меня студентом, а не "Севером". Может ему так нравиться? Но я не перечу. Младший Безручко безропотно встает, набрасывает на плечо ремень автомат и топает ко мне, опустив оружие стволом вниз.

Повторяю те же манипуляции с едой, что и мои боевые соратники, то есть беру борщ, налитый в алюминиевую миску, методично жую, не отвлекаюсь на Оксану. Девушка присела рядом и терпеливо ждет, пока я расправлюсь с первым блюдом. Она посматривает на меня, не решаясь что-то спросить, а я не хочу затевать пустой разговор.

– Оксан, ты когда назад поедешь, держись ближе огородов, а то снайпера могут стрелять, - проявляет заботливость Петр, хотя снайперов у нас пока не наблюдалось.

– Хорошо!
– с легкостью соглашается Оксана и продолжает смотреть на меня.

Я доедаю борщ, принимаюсь за картошку с тушенкой.

– Как там вообще, в селе?
– продолжает разговор Петр, ему явно не нравится наше соседство.

– Тихо. Бабка Нюрка позвала соседа резать Борьку - это поросенок, - пояснила она специально для меня, - говорит, все равно утикать придётся в Россию. У неё знакомые есть в Ростовской области.

Заметив, что я доел, Оксана участливо спрашивает:

– Данила, еще ложить?

– Не, спасибо!

Я встаю и, сопровождаемый разочарованным взглядом девушки, иду к Петру с дядькой Никитой, ложусь рядом на траву. Я не гляжу на Оксану, слышу только, как она звякает посудой, собирая её в небольшую корзинку.

– Ты надолго к нам?
– в дежурном вопросе ко мне старшего Безручко слышится скрытая заинтересованность. Ему хочется, чтобы я отсюда свалил как можно быстрее и не мешал ухаживать за Оксаной.

– А что?
– отвечаю я вопросом на вопрос, чтобы позлить.

– У нас здесь мужиков хватает, а в соседнем селе мало осталось - одни бабы и девки. Попросись туда на блокпост.

– Зачем это?

– Та ты ж герой, приехал помогать. Какая нахрен тебе разница, где торчать на блокпосте: здесь, чи там?

Оксана между тем собралась, села на велосипед, и закрутив педали, резво помчалась по дороге, чтобы в случае чего не попасть под обстрел. Приподнявшись на локте, Петр провожает её долгим взглядом. Не знаю почему, но сегодня мне хотелось его позлить. Может от скуки? Он ведь хороший парень.

– Не, не буду проситься на другой блокпост. Мне и здесь хорошо!
– заявляю я, не глядя на Безручко.
– Если хочешь, сам просись!

Петр мрачно глядит на меня, но ничего не говорит.

Дядька Никита, задремал в это время послеобеденным сном - легким, неглубоким. Воздух со свистом вырывается из его беззубого рта. Меня тоже начала охватывать послеобеденная дрема, глаза тяжелеют, дыхание замедляется.

– Слышь, студент, а ты чё сюда вообще приехал? Чё забыл тут?
– резкий голос Петра возвращает меня из сонного царства.
– Героем заделаться хочешь?

– Почему сразу героем?
– я срываю травинку, сую её в рот, чувствуя горький привкус полевого растения.
– Решил вот защищать русский мир.

– А чё его защищать? Он сам защититься! Русский мир большой...

На этот аргумент я не знаю, что ответить. Он, действительно, большой этот русский мир и без меня с его защитой, наверное, как-то справятся. Но, есть ведь что-то такое, что привело меня сюда, на землю, где идут бои, летают снаряды, свистят пули и льётся кровь.

Опять коротко задумываюсь, как и раньше, о причинах своего поступка.

Наверное, все дело в справедливости, а для меня справедливость не абстрактная тема. Я считаю, что каждый человек имеет право на свободу выбора: языка, земли, спутника жизни... Так, думается мне, и в этом смысле я либерал, проповедую либеральные ценности. Только здесь имеется одна странность - мой либерализм не совпадает с западным. Разница во взглядах кроется, как видится, только в одном, в слове "каждый". Я наивно думаю, что универсальными правами должен обладать каждый, в то время как на циничном и прагматичном Западе считают, что они принадлежат только избранным, тем именно, кто проживает на этом самом Западе.

"Вот и разобрались, - с удовлетворением думаю я, - теперь знаю, за что воюю. За справедливость!"

Намереваюсь умно ответить Петру, но старший Безручко не дождавшись, пока я соберусь с мыслями, уже мирно дремлет, как и дядька Никита.

11.

– Ты гля, к нам гости!
– раздается удивленное восклицание Николая со стороны блокпоста.

Сон как рукой снимает. К моему удивлению, дядька Никита и Петр энергично вскакивают с травы, как ни в чем не бывало, подхватывают автоматы и бегут занимать позиции. У них спокойные, сосредоточенные лица, словно перед этим они бодрствовали, были на чеку, выслеживая врага, а не валялись разморенные едой и солнцем на земле, похожие на двух уставших крестьян после страды.

Я едва поспеваю следом.

По горячей полуденной дороге катится в нашу сторону серый "Жигулёнок". На фоне асфальта он плохо заметен, кажется небольшой точкой, медленно перемещающейся по дорожному полотну. Вроде запыленного жука, ползущего вдоль тропинки.

Слышу, как рядом Петро передернул затвор - резкий щелчок возвращает меня к действительности. Тоже снимаю предохранитель, поставив на стрельбу очередями, и оттягиваю на себя затворную раму, досылая патрон в патронник. Это занятие, щелчки, ощущение металла в руках, запах смазки - мне нравятся. Я чувствую себя мужчиной, занимающимся настоящим делом, а не офисным планктоном, развешивающим никому не нужные постеры в метро.