Чтение онлайн

Национальное движение находило проявление и в чисто организационном плане, преимущественно в виде конспиративных групп вроде Тугендбунда [29] , «Немецкого союза», созданного «отцом гимнастики» Фридрихом Людвигом Яном или множества более или менее неформальных дискуссионных кружков. Общим для всех этих образований было стремление побудить к борьбе за национальную свободу колебавшееся государственное руководство, часто казавшееся склонным к измене, а там, где это не удавалось, возникали небольшие патриотические группы активистов, начинавшие повстанческую войну. Примерами таких действий стали восстания и походы гессенского полковника Вильгельма фон Дёрнберга, прусского майора Фердинанда фон Шилля, «черного герцога» Брауншвейгского в 1809 г. Народное же вооруженное сопротивление Наполеону развернулось только в католических регионах Европы и осуществлялось во имя религии и традиционной власти — таковы были повстанцы Вандеи, итальянские санфедисты, испанские герильясы. На немецких территориях народным стало восстание тирольских крестьян во главе с трактирщиком Андреасом Гофером (1767–1810), неоднократно побеждавших баварские войска, союзные французам, но не получивших достаточной поддержки от Австрии и вынужденных в 1809 г. сложить оружие. Гофер был расстрелян в Мантуе (Италия) по приговору военно-полевого суда. Подлинное значение этого движения заключалось в его пропагандистском эффекте: прямая акция оказывала мощное воздействие на пробуждавшийся патриотизм.

Удивительное изменение настроений в Германии объясняется также получением известия о пожаре Москвы и бегстве Наполеона из России, сопряженном с тяжелыми потерями. Если крах империи в 1806 г. не вызвал большого интереса, а немцы были очарованы императором французов, то теперь, после уничтожения «Великой армии» в России, воззвание Фридриха Вильгельма III «К моему народу» от 17 марта 1813 г. породило массовое воодушевление, кое в чем сходное с восстаниями, вызванными Французской революцией. Эти настроения подогревались потоком мощной националистической и антифранцузской пропаганды, в том числе поэтической, не участвовать в которой рискнул бы едва ли какой-либо немецкий поэт. Редким исключением стал космополит Гёте, у которого националистические восторги земляков вызывали отвращение и который носил орден, пожалованный ему Наполеоном, даже тогда, когда это стало непопулярно. Борьба за свободу против Наполеона воспринималась как подлинно народная война. Теодор Кернер (1791–1813), поэт, пошедший добровольцем на войну, писал:

Образованные представители буржуазии и ремесленники устремились в добровольческие корпуса, а женщины жертвовали свои золотые украшения на покупку железа и щипали корпию для перевязки раненых. Людей охватил восторг, который примерно на полтора десятилетия сделал немецкую нацию чем-то чувственно воспринимаемым.

Тем не менее исход войны, успешной вначале, вовсе не был предрешен. Сил России, Англии, Пруссии и Швеции не хватало, чтобы последние войска, собранные Наполеоном, оказались в затруднительном положении. Сначала, после долгих колебаний, потребовалось присоединение к коалиции Австрии, и, наконец, в лагерь союзников перешли войска Рейнского союза, за которыми поспешно последовали их государи. Весной 1814 г. союзные армии стояли у ворот Парижа. Наполеон отрекся. Мировая война, длившаяся более двадцати лет, закончилась.

В то время как добровольцы возвращались к гражданской жизни и мечтали об осуществлении своих надежд и обещаний — введения конституции и объединения Германии, — в Вене собрались государственные деятели и дипломаты союзных государств. Они ничего так не боялись, как нового национального устройства в Европе, которое казалось им революционным и опасным. Ключевыми понятиями европейской дипломатии были «реставрация» и «возвращение к дореволюционной системе государств и их политическому устройству». Снова, как во время мирных переговоров после Тридцатилетней войны, все государства Европы, без различия между победителями и побежденными, оказались равноправными за столом переговоров. Великие европейские державы в основном восстановили свои владения по состоянию на 1792 г. Только Пруссия получила наряду с частью Саксонии территории, протянувшиеся вдоль Рейна, а Австрия ушла из Бельгии и с Верхнего Рейна. Тем самым была прекращена прямая конфронтация между Францией и Австрией, начавшаяся с борьбы Франциска I и Карла V из-за Италии и бургундского наследства. Отныне место Габсбургов в качестве германского соседа и потенциального главного противника Франции на Рейне заняла Пруссия. Прусское государство простиралось от Ахена до Тильзита и соединяло Западную и Восточную Германию. Напротив, Австрия отвернулась от Запада, сохраняя свое присутствие только на восточной периферии Германии, и смотрела впредь только на юго-восток и юг Европы. Областями интересов Дунайской монархии стали теперь Италия и Балканы.

Центральная Европа продолжала оставаться раздробленной, скрепленная разве что слабыми узами Германского союза [30] , в известной степени секуляризованного наследника бывшей «Священной Римской империи». Она превратилась в рыхлое объединение 39 суверенных государств и городов, с постоянным конгрессом посланников, бундестагом (союзным сеймом) в качестве единственного общего конституционного органа под председательством австрийского императора, но с таким распределением голосов, которое делало невозможным использование Пруссией или Австрией своего преобладающего положения против остальных государств. Обе эти великие державы входили в Германский союз только благодаря своим бывшим имперским территориям, в то время как короли Дании, Англии и Нидерландов также были членами Союза в качестве суверенов Шлезвига, Ганновера и Люксембурга. Таким образом, устройство Германии было вписано в европейский порядок. Имело место решительное отрицание принципа суверенитета национальностей, последняя попытка обустроить Германию не как компактную державу в центре Европы, а в качестве территории согласования европейских интересов. Последний раз в истории Европы государственные деятели могли проводить разумную политику равновесия сил и обеспечения мира, не испытывая помех из-за идеологии или ненависти народов друг к другу.

Устройство Германии и Европы, относительно которого европейские державы договорились на Венском конгрессе в 1815 г., пока оставляло внутриполитические отношения в государствах неопределенными. Было возможно как консервативное, так и либеральное конституционное устройство. Но общественное мнение в Западной и Центральной Европе взбудоражили освободительные войны. Теперь раздавались громогласные требования выполнения обещаний, данных правительствами в годину бедствий, — предоставление свободы и конституции. Студенческие объединения большинства немецких университетов собрались в 1817 г. в Вартбурге под черно-красно-золотыми знаменами — это были цвета формы добровольческого корпуса Лютцова, в котором многие студенты боролись против Наполеона (черный мундир с красными отворотами и золотыми пуговицами). Собравшиеся требовали создания единой свободной Германии и бросали в огонь книги писателей, которых считали реакционными в силу их антинациональной позиции. Два года спустя студент Карл Занд убил писателя Августа Коцебу, высмеивавшего идеалы национального движения. Событие вызвало сенсацию — это было первое политическое убийство в Германии, с тех пор как в 1308 г. короля из династии Габсбургов Альбрехта I убил его племянник Иоганнес Паррицида. Теневая сторона нового национального духа проявилась слишком рано, и австрийский канцлер князь Клеменс Меттерних (1773–1859), архитектор новой системы государств, увидел, что сбываются его худшие опасения. В августе 1819 г. министры германских государств договорились в Карлсбаде о беспощадном подавлении всех революционных и свободолюбивых стремлений. С этого времени в конституционном развитии наступил застой. Австрия и Пруссия вернулись к абсолютизму, силы национального и освободительного движения ушли с авансцены. Плотина на пути революционного потока казалась прочной, хотя Меттерних и знал, что пути назад не было. «Моя самая заветная мечта, — писал он в дневнике, — чтобы старая Европа оказалась у начала своего конца».

Теперь Германия вступила в фазу, которую позже назвали бидермайером [31] . Два десятилетия в Европе не было войны — мирный период оказался самым длительным с незапамятных времен. Это следует осмыслить, когда жалуются на несвободу, которая воцарилась в эпоху реакции. Политические дискуссии отошли на задний план, чему не в последнюю очередь способствовали цензура и преследование со стороны властей. Вместо этого развивался менталитет, ориентированный на мелочность, узкое видение окружающего, экономию средств и уют; менталитет, при котором, казалось, торжествовала идиллия. Немецкий Михель [32] превратился в немецкий символ. Прямодушным, сонным и, однако, достойным любви предстает он перед нами в самых разных облачениях на романтических, сказочных или чудаковатых картинах, написанных Морицем фон Швиндом или Людвигом Рихтером. Ни одна эпоха не была более музыкальной. Премьера «Вольного стрелка» Карла Марии фон Вебера состоялась в Берлине и вызвала живой интерес публики как премьера немецкой национальной оперы. Не менее популярны были такие оперные композиторы, как Конрадин Крейцер или Альберт Лорцинг, а также Людвиг ван Бетховен, Франц Шуберт и Феликс Мендельсон-Бартольди, стяжавшие успех прежде всего благодаря своей камерной музыке. Типичным для этого времени стало обращение к домашнему музицированию, к фортепьяно, струнному квартету и песне. В поэзии господствовало эпигонство и малые формы, например эссе, ярким представителем которого был Людвиг Берне, или лирические стихи графа Августа фон Платена, Эдуарда Мёрике, Фридриха Рюккерта и прежде всего Генриха Гейне. Обманчивая простота его мелодичного стиха восхищала целое поколение. В архитектуре еще существовал классицизм Карла Фридриха Шинкеля и Лео фон Кленце с его ясными формами и пропорциями, хотя ему уже угрожали новые веяния времени, в соответствии с которыми красивым представлялось все сколько-нибудь старое. Мариенбург в Западной Пруссии был соответственно отреставрирован и достроен в память о прошлом и в качестве символа прусских реформ, как и Кёльнский собор. Под знаком этого храма, представлявшего собой немецкую национальную церковь, должны были объединиться не только немецкие племена, но и конфессии. Считалось, что готика — истинный германо-немецкий архитектурный стиль, и лишь позже оказалось, что прообразом Кёльнского собора был собор в Амьене.

РАЦИОН ПИТАНИЯ с 1800 по 1850 гг.

Победное шествие картофеля как общенационального продукта питания началось только в XIX в. Примерно до 1770 г. важнейшим продуктом питания были зерновые культуры до тех пор, пока из-за постоянного роста цен они не были заменены в рационе бедноты капустой (поэтому англичане называли немцев krauts). С 1835 г. потребление картофеля распространилось настолько, что болезни культуры приводили к голоду и эмиграции (как в 1846–1847 гг.).

Однако идиллия была обманчивой. Об этом свидетельствовали события 1830 г., вызванные Июльской революцией в Париже, волны которой прокатились по всей Европе. Во многих германских государствах дело дошло до баррикадных боев, за которыми последовали уступки князей либеральному духу времени — провозглашение конституций и созыв ландтагов. Двумя годами позже, на «Всегерманском празднике» около замка Гамбах во Пфальце, национальное движение, состоявшее из студентов, либеральной буржуазии и демократически настроенных ремесленников, продемонстрировало свою жизненность. Оно обрело дополнительную силу благодаря движениям социального протеста крестьян на юго-западе Германии. Причиной крестьянских волнений стал быстрый рост населения при отставании производства продовольствия. В деревне, прежде всего в остэльбском регионе, начался настоящий кризис перенаселения, так как очень быстро выросла численность неимущих слоев, обреченных на батрачество. Те, кто не находил пропитания и работы на селе, отправлялись в города, умножая тем самым численность имевшегося там нищего населения. Ремесленникам приходилось особенно сильно страдать от обнищания, ибо в результате проведения реформ в Пруссии и государствах Рейнского союза был устранен механизм регулирования деятельности ремесленных цехов. В результате здесь за кратчайшие сроки возник переизбыток рабочей силы, и все большее число подмастерьев и учеников теряли работу. Никто не знал, как можно было справиться с этим массовым обнищанием, которое называлось «пауперизацией».

До этого времени контуры будущего немецкого национального государства едва можно было распознать только в виде схем. Хотя теперь все чаще слышались слова «немецкий народ» и «немецкое отечество», употреблялись они, как правило, для отмежевания от враждебного француза, и к тому же в расплывчато-поэтической форме. Это было культурное и языковое понятие, которое даже отчасти не означало преодоления партикуляризма отдельных государств и его растворения в едином германском национальном государстве. На вопрос о том, где его отечество, поэт Вильгельм Раабе отвечал, что оно «там, где по старой привычке на карте написано мифическое название “Германия”, где с незапамятных времен самый простодушный народ Земли демонстрирует верность и честность и с момента своего возникновения из первобытного праха ни разу не дал своим правителям справедливого основания для жалобы на себя». Что касается последнего утверждения, то ситуация должна была вскоре измениться. Немецкое отечество, относящееся к периоду освободительных войн 1813 и 1815 гг., еще не обрело определенного облика. Оно оставалось чем-то поэтическим, историческим и утопическим, идеалом, в своем земном воплощении большей частью носившим имя Пруссии.