Чтение онлайн

Другой формой свободно образуемого родства в то время был институт нукеров, который заключался в добровольном признании над собой власти господина и не подразумевал каких-либо семейных связей. Термин нукер вошел в персидский язык изначально в значении «партнер» или «товарищ», но со временем приобрел значение «последователь» и в современном языке означает «слуга». Будущий нукер должен был официально отказаться от принадлежности к любому клану, с которым мог состоять в родстве. Опять же, связь между нукером и его господином была едва ли не сильнее уз крови.

Из-за обычаев похищения жен, использования людей в качестве товара для торговли и обмена, а также по причине строгих правил экзогамии и многоженства тюрко-монгольские племена оставались религиозно, лингвистически и этнически разобщенными. Поэтому, чтобы создать и распространить чувство общей идентичности, во множестве придумывались ложные генеалогии, которые объединяли членов клана через лояльность к общей родословной и истории. Вместо того чтобы теснее объединять семьи, связанные подсознательными узами ДНК [41] , племена и кланы предпочитали разрабатывать сеть политических договоренностей и соглашений на основе личных эмоциональных контактов. Хотя история степи веками держалась на племенной организации, Чингисхан смог отменить ее единовременной серией постановлений, согласованных в ходе одного-единственного курултая, Великого Курултая 1206 года. На нем он был провозглашен Чингисханом, правителем «людей войлочных шатров» и «людей девяти языков» [7]. После замены племен стройной и легкой в управлении системой десятичных подразделений они просто растворились в единой административной структуре под руководством великого хана и его самых верных и надежных полководцев, каждый из которых командовал тумэном (10 000 воинов). Далее на основании личных заслуг назначались командиры подразделений в тысячу, сто и десять человек. Лояльность и успехи вознаграждались [42] .

Несмотря на преобладание среди монголов многоженства, женщины принимали участие во всех аспектах жизни племени, включая боевые действия [8]. Во время длительных кампаний женщины сопровождали мужей, а когда мужчины отправлялись в бой, должны были брать на себя все их обязанности. Женщины ездили на лошадях, отвечали за состояние тягловых животных и телег (часто внушительного размера) и, конечно, выполняли более традиционные женские задачи, такие как дойка, вязка и шитье, в том числе тяжелое и трудоемкое изготовление войлочных палаток. Однако доение кобыл наряду с изготовлением и ремонтом стрел, луков, седел и специальных сумок для кумыса оставались прерогативой мужчин. Вожди племен регулярно консультировались со своими женами, от которых ожидали советов и выражения собственного мнения.

Сорхахтани-беки (ум. 1252) [9], жена хана Толуя (ум. 1232), обладала большой закулисной властью и влияла на царствование своих сыновей, все четверо из которых занимали высокие должности, причем трое стали императорами. Просвещенное правление ханов Хубилая (прав. 1261–1294) и Хулагу (прав. 1258–1265) явно несет на себе отпечаток ее влияния. Когда великий хан Мункэ (прав. 1251–1259) отправлял своего брата Хулагу в Иран, он прилюдно дал ему указание слушаться главной жены: «во всех случаях совещайся и советуйся с Докуз-хатун по всем вопросам» [43] . Женщины часто обладали значительной реальной властью, о чем свидетельствуют факты регентства Дорегене-хатун (вдова великого хана Угэдэя; регентство 1241–1246) и Огул-Хаймиш (вдова великого хана Гуюка, регентство 1248–1251).

Первая жена и ее дети неизменно пользовались особым статусом. Правом наследовать Чингисхану обладали только сыновья от его главной жены Бортэ-фуджин. После смерти мужчины младший сын (в соответствии с обычаем ультимогенитуры, или минората [44] ) наследовал и его жен, которые считались частью собственности. Родная мать в перечень наследуемого имущества не включалась.

Учитывая, что женщины в монгольском обществе играли далеко не подчиненную роль, представляется странным, что они сразу же после похищения могли принять роль жены похитителя и матери его детей. Нередко умыкались пожилые и замужние, и подобное могло случиться с женщиной не один раз. Дети, рожденные в таких обстоятельствах, считались полноправными детьми похитителя, как в случае с первым сыном Тэмуджина Джучи, которого Бортэ родила примерно через девять месяцев после вызволения из меркитского плена. Чингисхан заявил, что Джучи будет наделен всеми правами и статусом, которые полагаются его первенцу, и оставался вызывающе глух к шепоту и сомнениям по поводу того, кто был настоящим отцом Джучи. Иногда с женщинами обращались как с живым товаром, их продавали и покупали на рынке, но и мужчины (особенно военнопленные) также могли быть предметом торговли, удачным подарком или вознаграждением. Однако раб не обязательно оставался рабом на всю жизнь, как показывает пример Теркен-хатун, королевы Кермана (прав. 1257–1283) [10].

В нетерпимом мире Средневековья довольно резко выделялась религиозная терпимость монголов, объяснить которую можно по-разному [11]. Монголы были шаманистами, и шаманизм, пусть даже в скрытой и незаметной форме, оставался с ними до самого конца [45] . Шаманизм сам по себе являлся очень терпимой верой без догм и канонических книг. Он проповедовал уважение к объектам природы и взаимодействие с ними и легко инкорпорировал иные системы убеждений. Шаманизм был очень практичен, его заботило в первую очередь то, что происходило здесь и сейчас, а не вопросы духовного развития. Ритуалы исполнялись, чтобы привлечь успех в делах и отвратить несчастья. Молитвы возносились, дабы вылечить болезнь и обеспечить победу в войне. На обожженных овечьих лопатках искали знамения будущего, пытаясь избежать бедствий. Шаманы обеспечивали связь с миром духов и общение с предками, которых нужно было постоянно умиротворять.

Учения ислама, буддизма и христианства принадлежали другому миру, монголы не ощущали никакого конфликта при столкновении с ними, а потому исповедание этих религий не возбуждало среди них враждебности или чувства угрозы. Вместо этого они терпимо относились к другим религиям и старались примириться с их представителями, побудить их молиться за свое благополучие, поскольку видели в этом своего рода защиту от космологических угроз и стремились получить покровительство как можно большего количества богов. «Монголы верили в то, что нужно взять у неба столько гарантий, сколько возможно» [12], – по выражению Дэвида Моргана. Он приводит замечательный отрывок из книги Эдуарда Гиббона, который наделяет монголов не вполне заслуженной, вероятно, степенью просвещенности:

Отличительную религиозную терпимость монголов некоторые интерпретировали как безразличие, в то время как другие отмечали их навязчивый интерес к этой теме и неоднократные заявления о намерении обратиться в ислам, христианство или любую религию, которая была бы целесообразной или актуальной в данный момент времени. Рассказы о тайных крещениях, смене религии и симпатиях к какой-либо из них разбросаны по источникам, и ясно, что в период, когда европейцы еще сохраняли влияние в Сирии и Палестине, элчи (послы) Чингисидов намеренно заявляли, что монгольские ханы находятся в процессе обращения в христианство.

Монголам было нетрудно создать такое впечатление, поскольку все они глубоко и искренне интересовались теологией, а одним из их любимых развлечений были масштабные придворные дебаты, часто богословские, в которых принимали участие сторонники соперничающих вероисповеданий [14]. Одно из наиболее полных описаний этих грандиозных словесных баталий на богословские темы предоставляет папский посланник Гильом де Рубрук (1220–1293). Он в 1254 году прибыл ко двору хана Мункэ [15]. Несторианство к тому моменту уже прочно утвердилось по всей Азии. Ислам все чаще находил последователей среди тюркомонголов. Хан Хубилай посылал своих епископов на запад в роли архиепископа Тебризского или предводителя посольства в Европу и Ватикан, а Святой престол назначал епископов в Ханчжоу и Ханбалык (Пекин), столицу империи Юань [46] .

Несмотря на принятие новой религии, многие монгольские неофиты по-прежнему сталкивались со скептическим и циничным отношением к себе, отчасти из-за нежелания полностью отказываться от глубоко укоренившихся шаманских убеждений и практик. Даже хан Газан (прав. 1295–1304), главный защитник чингисидского ислама в Иране, оставался уязвим перед уколами недоброжелателей из-за непоколебимой приверженности ясе и некоторым шаманистским ритуалам [16].

Шаманизм, практиковавшийся тюркомонголами, основывался на анимизме с заметными вкраплениями китайской космологии и зороастризма [47] . Отсутствие публичных и коллективных ритуалов, а также священнослужителей, которые четко выделялись бы из общей массы верующих, заставляло многих полагать, что монголы не придерживались вообще никакой религии и были просто безбожными язычниками. Другая крайность представлена взглядами ученого персидского сановника Ата-Мелика Джувейни, который игнорировал противоречия между верой своих монгольских господ и законами шариата. Он утверждал, что Чингисхан «отменил дурные обычаи, которые соблюдались теми племенами и признавались ими, и установил обычаи, достойные похвалы, диктуемые благоразумием. Среди тех установлений есть многие, которые согласуются с шариатом» [48] .

Шаман был могущественным человеком в племени. Когда влияние Тэмуджина и число его последователей начало расти, шаман Тэб-тэнгри, также известный как Кокочу, бросил ему вызов [49] , намереваясь стать по меньшей мере закулисным правителем. Чингисхан был так напуган, даже несмотря на то, что его окружали верные тысячники и множество надежных последователей, что не чувствовал себя в безопасности до тех пор, пока Тэб-тэнгри не был убит, а его позвоночник – переломлен пополам. Крайняя степень тревоги Чингисхана ярко показана на страницах монгольского великого эпоса «Сокровенное сказание». Из него следует, что поспешное удаление погребального шатра и всех останков шамана было продиктовано страхом перед последователями Тэб-тэнгри, которые могли отомстить за убийство своего предводителя [50] .