Чтение онлайн

Позднее ученый привлек внимание к тому факту, что «зубчатые грамоты» [19] , или двусторонние договоры, не только связывали стороны при наборе личных армий, определяя обязанности по несению военной службы. Они регулировали отношения между договаривающимися сторонами и в мирное время, когда нанимаемое лицо выполняло те или иные функции во владениях господина, в его свите, в суде и в совете. Лежавшая в основе английского политического устройства социальная и политическая система, основанная в эру позднего Средневековья на обоюдных договорных отношениях добродетельного сеньора с добродетельным слугой, не была неким искажением «чистого» феодализма, но складывалась из-за необходимости приспосабливаться к менявшимся обстоятельствам. Следовательно, проблема, породившая Войну Алой и Белой розы, не имела структурного характера, но вращалась вокруг проблемы эффективности королевской власти и произрастала в особенности из некомпетентности Генриха VI. Словом, Макфарлейн отбросил представление о том, будто еще Эдуард III оставил потомкам слабую в военном, политическом и фискальном плане державу, сделав ее беззащитной и отдав на милость наиболее значимых подданных, оказавшихся богаче и могущественнее самого короля.

Ученый презирал саму идею «сверхмогущественного подданного» (и, следовательно, живучую виговскую легенду о вынужденном подавлении Тюдорами аристократии, неизбежном для возникновения более поздних форм правления). В выступлении в 1964 году перед Британской академией Макфарлейн великолепно обобщил свои умозаключения: «Но на самом деле лишь сверхслабый правитель имел основания страшиться сверхсильных подданных, и если он оказывался сверхслабым, то причиной было его несоответствие занимаемому посту, а не слабость этого поста и предоставляемых им средств» [20] . Поэтому основополагающую причину Войны Алой и Белой розы надлежит искать в несоответствии Генриха VI королевскому сану, а причины возобновления боевых действий в 1469–1471 и 1483–1487 годах – в опрометчивых решениях Эдуарда IV (его женитьба на Елизавете Вудвилл) и Ричарда, герцога Глостера (узурпация трона племянника, Эдуарда V).

В конце концов Макфарлейн отбросил картину «скорбного» XV столетия, изначально написанную авторами эпохи Тюдоров, а затем еще более драматизированную Пламмером и Дентоном. Вместо этого, признавая кровопролитность некоторых сражений и относительно высокий уровень потерь среди аристократов и их слуг, Макфарлейн настаивал на хронологической и географической фрагментарности участия и страданий населения. Переход к войне не был неизбежным, а подданные в основном вовсе не горели желанием резать друг друга и не спешили браться за оружие. Макфарлейн подчеркивал избирательность опыта и свободу выбора собственной судьбы даже у представителей верхушки общественной иерархии. Сэр Генри Вернон, вассал графа Уорика, счел себя в 1471 году вправе проигнорировать призыв господина встать под его знамена в битве при Барнете. Пример далеко не единственный: безоговорочно подчиняться сеньору не пожелали и многие другие. Во второй половине XV столетия тенденция лишь усугубилась, что свидетельствовало о растущем нежелании представителей класса землевладельцев вовлекаться в противоборство соискателей королевского титула.

Несмотря на относительно ограниченный объем опубликованных работ, наследие Макфарлейна и его влияние на изучение истории XV столетия поистине огромны. С 1970-х его оксфордские студенты (а впоследствии их студенты и студенты их студентов) заняли главенствующие позиции в возрождении исследований и письменного освещения эпохи Войны Алой и Белой розы. Джералд Харрисс, преемник Макфарлейна в Оксфордском колледже Магдалины, осуществлял общее руководство группой историков, которые с тех пор и поныне доминируют в изучении и освещении этой темы. Тон и направление их мыслей в значительной мере задавали взгляды самого Макфарлейна. Действительно, многие доводы о природе общественного устройства XV столетия (взаимоотношениях между королем и наиболее важными его подданными, характере движущих сил в недрах английского государственно-политического устройства) в опубликованных ими работах – по сути, аксиомы.

Наиболее непоколебимый тезис из наследия Макфарлейна – наверное, практически повсеместно принятое утверждение о прочности позднесредневекового английского государства. Она позволяла ему успешно приспосабливаться и выживать в условиях социальных и экономических кризисов, таких как, например, разгул эпидемии «черной смерти» или острая нехватка драгоценных металлов середины XV века; справляться с нагрузками, вызванными внутриполитическими конфликтами и необходимостью ведения боевых действий за рубежом. Устоять государству удавалось за счет организованных институтов власти (прежде всего судов общего права и, с середины XIV столетия, парламента), а также в силу преимущественного сходства взглядов у короля, вельмож и большинства политически значимых подданных. Англия преодолевала волны кризисов одну за другой, оставаясь «смешанной монархией» с начала XIV века до введения в 1629 году режима личной власти Карла I. Добиваться этого позволяло партнерство государей и землевладельцев, поддерживавших друг друга в управлении государством, и принятие населением в целом «континуума богатства, положения и власти, который включал в себя двустороннюю концепцию иерархии и общего блага» [21] .

Поэтому Война Алой и Белой розы представляла собой некую аномалию, порожденную в первую очередь «мрачной реальностью» – полной неспособностью Генриха VI действенным образом исполнять обязанности правителя в трех ключевых аспектах: служить предводителем вооруженных сил в войне; возвыситься над аристократами и стать непререкаемым и независимым судьей в их спорах; и, наконец, должным образом реагировать на рекомендации приближенных и демонстрировать умение прислушиваться к советникам. Только в 1471 году Эдуард IV сумел восстановить порядок, устранив Генриха VI и других потенциальных претендентов на престол, должным образом взаимодействуя с нобилитетом и оправдывая современные представления о том, что такое эффективная королевская власть. Вместе с тем ее длительный кризис, характерный для правления Генриха VI, вернулся в 1483 году с переходом короны к несовершеннолетнему Эдуарду V, и государственно-политическое устройство стало вновь дезорганизовано. Если войны 1450-х и 1460-х имели какое-то реальное значение, то оно состояло прежде всего в ослаблении вассальных связей. Поэтому возобновление конфликта в середине 1480-х стало не просто возможным, а очень вероятным.

Одним из парадоксальных моментов в способе мышления Макфарлейна и его взгляде на эти события нужно назвать навеянную марксистской историографией уверенность в том, что действия политической верхушки в наибольшей степени были мотивированы материальными условиями, и политики искали способа не изменить систему, а лишь максимально расширить собственную власть и получаемые дивиденды; интерес английской аристократии в Столетней войне был столь пропорционален извлекаемым из нее выгодам. Таким образом, патронаж (способность короля награждать нобилитет, представителей последнего – жаловать слуг из мелкопоместного дворянства и далее) представлял собой «жизненно необходимое смазочное вещество для правления» и средство, позволявшее функционировать государственно-политическому механизму. Когда система давала сбой, когда корона или аристократия становились слишком бедными или когда патронаж оказывался не по заслугам, а по прихоти или предпочтениям сеньора, результатом становился политический кризис. Соответственно, начало Войны Алой и Белой розы и ее течение стало прямым следствием экономических условий.

На середину XV столетия как раз пришелся острейший экономический кризис в Европе. Он выражался прежде всего в серьезной нехватке драгоценных металлов для чеканки монет. Это сказывалось на королевской казне и доходах частных лиц и усиливало борьбу за патронаж. Такое восприятие событий XV века, конечно, предполагает, что людьми осознанно или нет двигали их корыстные интересы; и в этом авторы XV столетия вроде Вергилия сходятся с Макфарлейном. Вместе с тем этот аргумент остается веским. В наиболее поздних сентенциях хронология войны напрямую привязывается к приливам и отливам европейской экономики, и главный довод тут таков: медленное, но уверенное возвращение к стабильности после 1487 года в значительной мере обусловлено «фактором хорошего самочувствия», сопутствовавшим восстановлению экономики [22] .

Так где в этой широкой панораме взглядов находится современное понимание Войны Алой и Белой розы и всего XV века в английской истории? В большинстве своем сегодняшнее видение держится рамок так называемой парадигмы Макфарлейна, но отличается в одном основополагающем аспекте: сегодняшние ученые делают упор на важность политических идей, принципов и «конституции». В последние годы наиболее глубокое воздействие на историков в целом и историков Войны Алой и Белой розы, в частности, оказали две близкие друг другу подвижки в мышлении. Первая состоит в переходе от разбора деталей собственно политики к изучению политической культуры. На первый взгляд это лишь семантический нюанс, но на самом деле разница огромна. Чем различаются политика и политическая культура? Определение таково: «Разница между политическим действием и кодексами поведения, управляющими этими действиями официально или неофициально. Объектом истории в первом случае становятся участники игры, во втором – восприятие этими игроками ее природы и рамок. Если реконструкция утраченных политических “реалий” включает в себя воссоздание политических культур, вызов для историка состоит в нахождении соответствующего культурного контекста» [23] . Именно установление верного контекста для объяснения поступков людей в ходе Войны Алой и Белой розы и двигало авторами лучших исследований за последние примерно двадцать лет.

Вторая интеллектуальная подвижка, оказавшая заметное влияние на историографию Войны Алой и Белой розы, заключается в так называемом лингвистическом повороте. Данный подход уходит корнями в философию языка, но применительно к истории важен в том смысле, что рассматривает язык не просто как средство отражения общественных реалий, но и как явление, само по себе влияющее на их формирование. Таким образом, исторические документы суть тексты, по своей природе не отличающиеся от других письменных сочинений эпохи (стихотворений, летописей или сказаний) и написанные на языке, который одновременно и представляет, и формирует культурные обычаи своего времени. Язык и точное значение слов и мыслей той или иной эпохи (а также способы изменения этих значений, их отражение и пересказ) превратились в предмет основного внимания историков и других специалистов, изучающих XV столетие.

По крайней мере поначалу такой интерес к языку и мыслям не находил сколько-нибудь ясного и определенного выражения в теоретическом плане. Морис Кин, Майкл К. Джонс и Саймон Уокер исследовали важность рыцарского духа как главенствующей концепции, определявшей политические мотивы и действия. Кристин Карпентер и Тэд Пауэлл занимались «молчаливыми соглашениями», управлявшими помыслами землевладельцев и их отношением к себе в рамках общего права и к нему как таковому, а Джон Уоттс подробно изучал представления о королевской власти и понятие о системе иерархии и управления, лежавших в основании английского политического устройства [24] . Однако недавно историки принялись теоретизировать более явно. Отчасти такой процесс обязан росту внимания к середине XV века со стороны университетских языковых кафедр. Работы вроде «Смерти Артура» сэра Томаса Мэлори или «Книги знатного дворянства» Уильяма Вустера превратились в ключевые письменные источники для понимания политической культуры Англии соответствующего периода. В равной степени ученые, подходящие к Войне Алой и Белой розы извне исторической науки, не дают нам забыть о важности гуманизма, новых подходов к чтению и пониманию текстов в XV веке, значению печатного слова. Ключевые аспекты, послужившие границами политического дискурса, – понятия вроде «общего дела», «простого народа» и «политики», – привлекали и привлекают внимание не только историков, но и филологов, и литературоведов.