Чтение онлайн

X. Томпсон писал, что Твен «по праву занимает место первого поэта непознанных возможностей детства».

Мы с детских лет привыкли считать «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Гекльберри Финна» книгами для детей. Потом нас поразил Эрнест Хемингуэй, автор суровых книг о войне и мужестве, заявивший, что вся американская литература вышла из одной книги — «Приключения Гекльберри Финна». Чтобы разобраться, насколько справедливы его слова, рассмотрим знаменитую дилогию Марка Твена более пристально.

Собственно говоря, сам автор полагал, что «„Том Сойер“ — книга совсем не для мальчиков», подобно тому, как Г. X. Андерсен заявлял, что его сказки вовсе не для детей («Я никогда бы не позволил запереть себя в детской!»). Переубедил Твена первый читатель романа, поэт и критик, издатель и романист Уильям Дин Хоуэллс (1837—1920). В конце концов, ведь серьезного значения этой работе сам автор не придавал и говорил, что взялся за нее, чтобы чем-нибудь заняться. Твен стал писать о мальчишках, потому что сам в душе оставался мальчишкой. Толчком к этой работе послужило полученное Сэмюэлем Клеменсом письмо от Уилла Боуэна, одного из тех живых людей, из кого составил впоследствии Твен своего героя. Писатель сделал набросок без названия — о влюбленном деревенском подростке. Четыре года этот черновик лежал без применения. А потом вдруг Твен вернулся к этой теме, и уже в следующем году роман был готов. Он увидел свет в 1876 году и произвел эффект разорвавшейся бомбы. Герой книги был живым мальчиком, в отличие от персонажей тех книг для детей, которые писали популярные до той поры авторы литературы такого рода. Да, Том сентиментален, как эти персонажи. Но в то же время перед нами озорник, безобидный врунишка, защищающийся ложью от «угнетения» взрослых, записной бездельник, хулиган, который не прочь забраться без спросу в буфет и полакомиться вареньем, но, с другой стороны, способный и на безобразия в церкви. И все же он благороден: если от розги тетушки Полли он успешно бежит, то в другой раз сам подставляет спину под учительские розги, предназначавшиеся для «дамы его сердца» — Бекки Тэтчер. Том мужествен: он способен, хоть и стуча зубами от страха, отправиться ночью на кладбище, а впоследствии, несмотря на угрозу мести со стороны убийцы, спасти своими свидетельскими показаниями невиновного Меффа Поттера...

Действие романа ограничено рамками одного лета. Но Марк Твен то ускоряет время, то замедляет повествование: ведь это рассказ о детстве, когда все совсем иначе, чем в обыденной взрослой жизни, когда воображение деформирует восприятие, и то, что взрослому кажется пустяком, подростку представляется необычайно важным!

Твен купается в собственных воспоминаниях о детстве, как в водах великой Миссисипи.

Может быть, в этом объяснение той манеры писателя, о которой Хоуэллс заметил: «Он излагает то, что приходит в голову, безотносительно к тому, что было и что будет».

Может быть, потому справедливо написал другой авторитетный американский критик, Лайонелл Триллинг, об этой книге: «Прочитать ее в юном возрасте — это все равно что посадить в молодости деревцо: как с каждым годом появляется в древесном стволе новое кольцо роста — так расширяется и значение книги: как и дерево, она вряд ли когда-нибудь наскучит». И продолжает: «Правда „Тома Сойера“ — правда честности; то, что она говорит нам о событиях и чувствах, никогда не фальшиво, всегда достаточно полно и прекрасно».

Это вполне соответствует словам Марка Твена, назвавшего свою книгу «гимном, изложенным в прозе, чтобы придать ему мирской вид».

«Он мог бы сказать то же и с тем же основанием о „Гекльберри Финне“, — считает Л. Триллинг, — который был гимном старой Америке, ушедшей навсегда, Америке, которая <...> не была еще порабощена капиталом — первопричиной самых глубоких иллюзий и самой глубокой лжи. Богу-капиталу противопоставлен Бог-река; ее безмолвные комментарии — солнечный свет, простор, медленно текущее время, тишина и опасность».

Критик называет Гека Финна служителем реки-божества: «Любовь к реке является почти исключительным источником его крайне интенсивной духовной жизни. Он живет в вечном преклонении перед мощью и чарами Миссисипи. <...> Ничто не вдохновляет его воображение и речь так, как его отношение к своему божеству. После каждой вылазки на берег, побывав среди людей, он возвращается к реке с облегчением и благодарностью; и каждый раз с постоянством хора в греческой трагедии звучит его хвалебный гимн божеству — его красоте, загадочности, его благородному величию, — в противовес человеческому ничтожеству».

Гек отвергает всякую попытку приобщить его к цивилизации, хотя он ближе к ней, чем дитя чернокожего племени — Джим, живущий в плену дремучих предрассудков. Право собственности — пусть даже не менее дикое, чем первобытные верования, собственности на человека! — Гек вполне признает, поэтому совесть его неспокойна, когда он принимает решение спасти своего старшего друга. Однако, познав суровую жизненную школу, алкоголизм и жестокость отца, он обретает истинного отца в беглом негре: «Подобно тому, — пишет Л. Триллинг, — как Стивен Дедал в „Улиссе“ Джеймса Джойса находит истинного отца в Леопольде Блюме. Мальчик и негр-раб составляют семью, примитивную общину, и это — община святых».

Марк Твен считал, что повесть о Томе Сойере невозможно продолжить рассказом о его зрелых годах, ибо тогда «он будет лгать так же, как и всякий другой литературный герой, и читатель начнет искренне презирать его».

Л. Триллинг усматривает в отрицании Геком цивилизации всего лишь мальчишескую похвальбу. «На самом деле, конечно, он всецело принадлежит цивилизованному миру. Его бегство из общества — всего лишь попытка найти то, о чем это самое общество мечтает как об идеале. Чувство ответственности — сущность его характера, и здесь кстати вспомнить, что прототип Гека — товарищ детских лет Марка Твена, Том Блэнкеншип <...> кончил тем, что стал мировым судьей...»

И, несмотря на то, что, завершая повествование, Гек заверяет нас, что ему не стерпеть цивилизации, мы склонны согласиться с мнением Триллинга: слишком уж инфантилен в финале книги цивилизованный Том Сойер, тогда как «естественный человек» — Гек Финн — подкупает нас своей совсем уже взрослой человечностью.

Почему же все-таки «Приключения Гекльберри Финна» (1885) считаются одним из высших достижений американской и мировой литературы, возымевшим влияние на Хемингуэя, Фолкнера, их современников — таких, как, скажем, Маргарет Митчелл, — и последователей? Прежде всего, полагает Л. Триллинг, потому, что правда этой книги — «это правда чистоты и порочности человеческого сердца». Роман о Геке Финне более жесток, чем «Приключения Тома Сойера», автор показывает здесь не только извращенность морали рабовладельцев, но и бессмысленный садизм белых бедняков, способных смеха ради поджечь облитого скипидаром щенка или натравить собак на свиней, и варварство суда Линча. И, отмечает Д. Уэктер, за всем этим — страх, и перед возможным бунтом черных, и перед бесконечной цепью грабежей, убийств, избиений. На этом фоне автор показывает привязанность Джима и Гека, их верность друг другу и идеалам подлинного, не декларативного гуманизма.

Далее, определяющим фактором высокой оценки «Приключений Гекльберри Финна» стал язык романа. Надо с сожалением отметить, что его русский перевод в самой малой степени дает представление об оригинале. Нина Дарузес, великий мастер перевода, которому мы обязаны знакомству с книгами Диккенса и Киплинга, Брет Гарта и Бернарда Шоу, не передала и половины самобытности языка, которым написан великий роман Марка Твена. Разговорный язык Гека, от лица которого ведется повествование, как и язык всех прочих персонажей, в ее передаче всего лишь книжно разговорный, он выпрямлен, в нем нет и попытки передать диалектизмы, тем более — особенности произношения белых и черных южан, а ведь именно в их использовании, в необычности для книжного языка разговорных лексических структур и состояло в первую очередь языковое своеобразие книги. Между тем некоторые из этих особенностей вполне переводимы, кстати — соответствующими же «неправильностями» русской обиходной речи. Скажем, что-нибудь вроде постоянно встречающегося у Гека и у других действующих лиц оборота: «Тетя Полли, она сказала», «Том, он догадался» и т. д.

«Хорошо зная живую речь Америки, — пишет Л. Триллинг, — Марк Твен создал классический литературный язык. Это определение может показаться странным, но оно вполне уместно. Стоит забыть о неправильном правописании и грамматических ошибках — и речь польется с чрезвычайной простотой, непосредственностью, ясностью и изяществом».

Это действительно так: если вам удастся, прорываясь сквозь дикие на первый взгляд сочетания букв, услышать написанный текст романа, вы поразитесь его простоте и живости.