Чтение онлайн

– Ты моя трудолюбивая девочка, – он поцеловал её запястье, как любил делать в старые времена. Выше запястья, как всегда, у неё был браслет, подаренный Богданом в день помолвки. Он увидел браслет и благодарно сжал её руку – Расскажи мне о твоих родителях, о брате, о тёте Зине. Что они? Как они? А ваш домик? Я вспоминал его. Растёт ли трёхцветная сирень? Сосна, достающая до неба, жива? А что Клавдия Ивановна?

– Неужели всё помнишь? – Прасковья прижалась к его плечу.

– Всё-всё, родная, даже кое-что становится ярче. Наверное, это старость. Говорят же, что в старости помнят давнее, а вчерашнее забывают. Правда, вчерашнее и сегодняшнее я ещё не забываю, но как знать, может, скоро начну. Кстати, о дне сегодняшнем. Обрати внимание на одинокого гражданина в углу: он опекает тебя. А то я уж удивился: неужели прогресс зашёл так далеко, что ограничиваются техникой. Не-е-т! Человека ничем не заменишь.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Прасковья.

– Ну, он и не таится, он даже демонстрирует своё присутствие. Увидишь: как только мы встанем – поднимется и он. Вероятно, твои друзья намеренно показывают тебе, что знают, где ты и с кем. Но это так, наблюдение по ходу. А теперь расскажи про своих родных. Я бы очень хотел их увидеть, но вряд ли… вряд ли они захотят меня знать.

– Ну, что тебе сказать… – смутилась Прасковья. – Ты прав: тебя там не ждут. При этом тётя Зина всегда тебя любила, с нею ты можешь встретиться. И Клавдия Ивановна всегда тебя очень ценила. И Егор тоже. А вот родители считают, что ты мне испортил жизнь.

– Что ж, они почти правы, хотя, наверное, многим родителям хотелось бы иметь дочь с такой же испорченной жизнью, как твоя. Я примерно понял, что твои родители обо мне думают, из беседы с Машенькой. А сами-то они как? Здоровы? Работают? На пенсии?

– Отец работает, там же и тем же. Ремонтирует дом, что-то в нём усовершенствует. Эта деятельность никогда не кончается и занимает всё свободное время. К нему приходят ученики, он показывает на практических примерах, что и как надо делать. Они ему помогают. Кто-то умудрился пожаловаться, что он-де эксплуатирует детский труд на своём участке. Мне рассказывали, что даже какая-то проверка приходила. Но тут налетели мамашки и хором заверещали, что великий человек Павел Петрович учит их оболтусов самому нужному: содержать в порядке дом. Верещали так громко, что комиссия перепугалась и отъехала. Сейчас, ты, наверное, заметил, взят курс на индивидуальное строительство, выделяется земля. Государство берёт на себя самое дорогое и сложное – инфраструктуру, а дома строят граждане за собственный счёт. Это прекрасная альтернатива бетонной коробочке, но содержать дом – дело непростое. Так что мой отец ходом вещей стал учителем жизни.

– В самом деле, это важно и непросто – техобслуживание дома, – уважительно согласился Богдан. – Пожалуй, я бы не сумел совершенно самостоятельно этим заниматься. Обучиться бы мог, но так вот влёт – нет, не сумел бы. При этом я вовсе не безрукий теоретик: у моджахедов я считался универсальным техническим умельцем. Так что папа твой – большой молодец. При случае я бы с удовольствием у него поучился. А мама что?

– Мама немного преподаёт, часов у неё мало, но совсем не работать она не может, так уж она устроена, – Прасковья почувствовала неясное раздражение против мамы, но продолжала:

– В нашу школу считается очень престижным поступить: как же, там преподают родители самой Петровой. Но лично маме от этого никакой прибыли: когда я не была большим начальником и знаменитостью, она подрабатывала репетиторством – она превосходный репетитор, вмиг определяет пробелы в знаниях и быстро подтягивает. А теперь, когда репетиторству объявили бой, ты наверняка об этом не знаешь, но бой объявлен – ну, ей стало неловко, она и бросила. А вообще-то жаль: репетитор – своеобразный талант.

– А в чём повинно репетиторство? – удивился Богдан.

– Считается, что оно создаёт неравные условия. У детей богатых семей есть возможность иметь репетиторов, а у бедных нет.

– Странно. У богатых вообще больше любых возможностей, не только в смысле репетиторов.

– Ну да, это ясно, – согласилась Прасковья. – Но тут, видишь ли, одно за другое цепляется. Идёт борьба за рождаемость. Ну и Государь (как теперь называют президента) считает, вернее, его убедили, я даже знаю, кто именно убедил, в том, что люди станут больше рожать, если не будет такой мысли: вдруг я не сумею дать ребёнку хорошего образования? Вот и хотят, чтобы у всех были равные условия. Потому и теснят репетиторов.

– По-моему, это наивно, – улыбнулся Богдан. – Равенство не такое универсальное благо, как многим до сих пор кажется. Оно достижимо только по низшей планке.

– Вообще-то, в Китае теснить репетиторов начали двадцать лет назад. Успехи были минимальными. А они в тысячу раз дисциплинированнее наших. Но такова политика, и моя мама против неё идти не может. Не будь меня, можно было бы, не особо афишируя, давать уроки для своих, а из-за меня она не может. Видишь, моё вроде бы высокое положение никакой выгоды моим родственникам не несёт. Даже скорее наоборот. Такова нынешняя жизнь. В некотором смысле она представляет собой противоположность прежней жизни.

– Это страшно интересно, мне надо это осмыслить. Государь… потрясающе… А что тётя Зина? – спросил Богдан; ей показалось – с искренним интересом.

– Тётя Зина совсем уж старая, она ведь старше мамы, но зрение пока приличное, она рукодельничает, даже участвовала в какой-то престижной выставке дамских рукоделий, ездила в Брюссель, где ей отчаянно не понравилось. А вообще-то поездка в Западную Европу по нынешним временам сравнительная редкость, но тётя Зина не оценила. С мамой они смертельно поссорились. Есть мнение – из-за тебя. – Богдан вздохнул.

– Егор, – продолжала меж тем Прасковья, – по профессии автомеханик, у них с одноклассником мастерская, заправка, мойка, кафе – вот это всё. У них с женой трое детей, все мальчишки, помогают родителям. Словом, живут классической мелкобуржуазной жизнью. Собирается открыть станцию техобслуживания мелких самолётиков, которые очень распространились. Тебя, между прочим, вспоминает, называет «классным мужиком». Вот, отчиталась.

– Хороший парень, Егор… – проговорил Богдан, словно что-то припоминая. – Парасенька, посмотри на ту картину: не ваши ли это места? – он показал на висящую прямо напротив них картину.

– Может быть, очень похоже, – кивнула Прасковья. – У нас на кромке леса так бывает: незабудки не сплошные, а словно небольшие озерца из незабудок.

– Озерца из незабудок, – повторил он мечтательно. – Мне бы очень хотелось съездить в мае в эти места. Вдруг получится? Кстати, я заметил повсюду много картин, притом в стиле какого-то нового реализма. Иногда мелькает нечто от моего любимого Кустодиева. Это что-то новое. Это ведь не случайно, Парасенька?

– О, ты увидишь в казённых присутственных местах, если случится попасть туда, прямо-таки историческую живопись. Из истории заведения, из истории отрасли, великие люди отрасли в прошлом и настоящем. Иной департамент – прямо-таки картинная галерея. То же в вузах, даже и школах. Государство в лице Министерства культуры прямо высказалось, какое искусство оно поддерживает, и все, вздохнув с облегчением, принялись за дело. Это реализм, патриотизм, традиционные представления о прекрасном, опора на народное искусство. Этому учат в художественных учебных заведениях, это заказывают для украшения министерств, посольств и всего подобного. Бизнес, понятно, примазывается: эти покупки, сколь я помню, исключаются из налогообложения.

– А другие стили?

– Не поддерживаются. Но, разумеется, никто их не запрещает, их не подвергают гонению и осмеянию. Просто чтобы лишний раз не привлекать к ним внимание и не создавать дармовую рекламу. Адепты иных стилей могут продавать свои труды кому и как хотят, снимать залы по рыночным ценам и устраивать выставки. Я была однажды на такой выставке: в основном, они смотрят сами себя, то есть друг друга. Внешней публики я там вообще не заметила. Ну и хвалят, как петух и кукушка. Словом, другие стили существуют, но на периферии общественного внимания. В государственных учреждениях абстрактной и всякой там авангардной живописи нет, а в частных – пожалуйста, сколько угодно. Любые инсталляции и перфомансы за собственный счёт. Но покупают их неохотно. Ведь кто обычно покупает картины, особенно дорогие? Предприниматели. А они – жуткие конформисты, стараются примазаться ко вкусам власти. Но главное даже не это, а то, что простые люди любят красивое и реалистичное, а предприниматели в подавляющем большинстве – простые люди.