Чтение онлайн

Следующие десять минут он прикидывал вес своего панциря. Размеры его составляли примерно 50 (по длине) на 60 (по высоте) на 50 сантиметров (по ширине), то есть объем куба был равен примерно 150 000 кубическим сантиметрам. В этом объеме доля самого Евгения Александровича, то есть его торса, составляла не менее двух третей. Значит, объем собственно бетона был равен пятидесяти кубическим дециметрам. Средний удельный вес бетонов Смирнову был известен – около двух тонн на кубометр. Из всего этого получалось, что ограничивают его свободу всего на всего сто килограммов. Воодушевившись результатами расчетов, Смирнов сделал дыхательную гимнастку и принялся тужиться со всех сил, дабы хоть ненамного стронуться с места.

– Зря вы, Женечка, суетитесь, – вздохнул на это Борис Михайлович, помаргивая слезящимися глазами.

– Почему это зря? – только лишь из чувства противоречия поинтересовался Евгений Александрович.

– Мои люди, батенька в течение десяти лет шьют костюмы из этого более чем прочного материала... И сумели сделать их пожизненно прочными. А вначале все бывало. Один бедолага даже встал на ноги и разбил собой железные двери. А один борец из охраны, олимпийский, кажется чемпион, поломал свой на части мышцами торса...

– Похоже, вы правы... – согласился Смирнов, поняв, что не может задействовать наиболее сильные свои мышцы. Жаль... Пока бетон не затвердел на всю катушку, его можно было бы развалить...

В это время очнулась Мария Ивановна. Смирнов поймал ее затуманенный взгляд, и сердце его сжалось от сострадания. Ему захотелось сказать ей что-нибудь, но тут в дверях появился Центнер.

– А вы молодцы! – сказал он, хозяйски оглядывая свою бетонную паству. – Если бы вы знали, как мне приятно видеть вас, таких хороших, таких смирных.

Хорошие и смирные молчали.

Хорошие и смирные всегда молчат.

– Ну, как хотите, – примирительно махнул рукой Центнер, находившийся в прекрасном расположении духа. – Не хотите разговаривать – не надо. Да и времени у нас на беседу, в общем-то, нет. Но чтобы вы все о себе и своей судьбе знали, скажу следующее:

К вам, точнее, к тому, что от вас останется, мои люди придут ровно через месяц. Сигнала, на волю, то бишь вопля о помощи, вам подать не удастся: снизу никто не живет, а стены и потолки комнаты проверенно звуконепроницаемы. Уборщица и соседи знают, что трое из вас – те, с которыми она знакома – уехали позагорать на южные моря. Ну а ближайшие сподвижники Бориса Михайловича – в том числе и его благодетель из Белого дома – вчера вечером получили заверенные нотариусом записки, в которых он сообщает, что с него довольно и он далеко-далеко посылает их и их образ жизни. И выражает надежду, что они благоразумно ответят ему тем же. Кстати, кончается записка дважды подчеркнутыми словами "Fuck you". Так что никто вас искать не будет и жить вам потому остается максимум неделя. И умрете вы в запахе своих испражнений, умрете на коленях и ненавидя друг друга!

Выговорившись, Центнер отдышался, затем взял свои гроссбухи из ящика письменного стола и пошел прочь из комнаты. Но секундой позже вернулся (уже без книги и разъяренный), сел на бетон Смирнова, схватил Марью Ивановну за волосы, грубо обернул ее лицо к своему. Мария Ивановна смотрела на него с равнодушной ненавистью, смотрела так, как красивая и жизнелюбивая студентка смотрит на истрепанную книгу по квантовой механике или сопромату.

Не выдержав взгляда, Центнер плюнул женщине в глаза и с силой бросил ее голову на пол.

Смирнов коброй вонзил зубы в подвернувшуюся голень бандита. И тут же, получив пяткой в кадык, закашлялся. Центнер выскочил из комнаты.

Он не хотел, чтобы бывшая любовница увидела его слезы.

– Зря ты его укусил, – проговорила Мария Ивановна срывающимся голосом. Губы у нее были разбиты, из носа темной струйкой бежала кровь. – Он теперь совсем разъярится и всех порежет...

– Не порежу... – глухо сказал Центнер, появившись в проеме двери. Глаза его были красны. – Не порежу... Даже тебя не порежу... Я ведь любил тебя, так, как никого не любил... А ты – сучка подзаборная!

– А ты мне изменила, другого полюбила, – нервно захихикал Борис Михайлович. Глаза его не смеялись. Старый еврей решил, что быть порезанным на кусочки немедленно – это лучшая участь, нежели медленная смерть от жажды и отчаяния.

– Зачем же ты мне, падла, шарики крутила, – не поддавшись на провокацию, дико захохотал Центнер. Было видно, что ему не хочется уходить.

Что-то его удерживало. Мария Ивановна?

Не только она. Там, за пределами комнаты, по всей Москве прятался его страх, там незримо проистекала его ненормальная жизнь, там ютилось его непонятно искривленное пространство. А здесь страх, жизнь и пространство, пусть чужие, были зримыми, можно было их пристально рассмотреть, можно было ими проникнуться, поэкспериментировать и, может быть, понять что-то важное.

Или что-то отодвинуть от себя.

К ним.

Хоть на время, но отодвинуть.

Не отодвигалось, как он не хотел.

Центнер почувствовал, как злоба становится его плотью. Он бросился к сейфу, достал коробочку промасленных гвоздей-соток и молоток, обернулся к своему бетонному стаду и забегал глазами, выбирая жертву.

Спасли пленников (или одного из них) позывные мобильного телефона.

"Мне тебя сравнить бы надо с первою красавицей" – мелодично заиграл спаситель. Положив гвозди на блок Бориса Михайловича, Центнер достал трубку подрагивающей рукой. Слушал несколько минут, затем бросил: – Хоп, ладно, дорогой, – и, уже совершенно спокойный (и даже ироничный), сунул телефон в карман и сказал:

– К сожалению, я вынужден немедленно вас покинуть. Боюсь, в этой жизни мы больше не увидимся. Будьте здоровы!

И вышел, забыв, что в левой руке держит молоток. Вышел, напевая: "Ну, что ж, иди, жалеть не стану, я таких милльон достану..."

Тайная дверь закрылась за ним. Смирнов в поисках ее следов, забегал по стене глазами, но безрезультатно.

Стена выглядела монолитной.

После ухода Центнера Стылый пошмыгал, пошмыгал носом и сказал, обращаясь к Смирнову:

– Надо как-то отсюда выбираться.

Евгений Александрович ответил изучающим взглядом. Он понимал: ему предлагают умирать, не предаваясь отчаянию, а в трудах и заботах.

– На Марью Ивановну раствора не хватило, – пояснил Стылый. – У нее спина почти голая.

– Ну и что? – прохрипел Борис Михайлович. У него пересохли горло и роговица. Минуту назад он ясно понял, что умрет первым.

– Да так... Я подумал, может она сможет...

– Нет, ничего я не смогу... – вымолвила Марья Ивановна, не отрывая головы от ковра.

– Давайте сначала определимся с предысторией и положением, – сказал Смирнов, желая словами подавить уныние, передавшееся ему от женщины. – Меня, вот, живо интересует, как мы дошли до жизни такой. Вам слово, уважаемый Борис Михайлович.

– Это ты во всем виноват, пьянь болотная, – опередил начальника Стылый. Голос его дрожал от негодования. – Основательнее надо было Пашу хоронить. Затылок проломить, меж ребер и в животе ножиком поковыряться. А ты, интеллигент долбанный, нажрался ханки и выпендриваться начал. Вот он полежал, полежал в теплом пледе, что твой йог, согрелся, подумал маленько, собрался с силами да и вылез на свет божий. Вон он, мужик какой. Центнер, он и есть центнер. Как не вылезти? По твоей речи сообразил, какого поля ты ягодка, вот и вылез. Отсиделся у племянницы в Свиблово, понял, что ты тень на плетень с черной меткой наводил, и в контору свою нарисовался. А там Борис Михайлович с Евнукидзе сидели, ситуацию проясняли... Паша, естественно, им помог, и в результате мой глубокоуважаемый шеф сыграл в ящик.