Кремлевская жена
Шрифт:
Рев самолета заглушил мой голос. Кортеж правительственных машин, сбавив скорость, проезжал через охраняемые солдатами ворота прямо на летное поле аэропорта Внуково-2, где была стоянка реактивных правительственных «Ил-74». Один из этих «Илов» как раз заходил сейчас на посадку в сопровождении эскадрильи военных «МиГов».
Наша колонна остановилась у небольшого аэровокзала, шоферы и телохранители бросились открывать двери «членовозов». Одновременно шестеро солдат притащили свернутую в толстенный рулон красную ковровую дорожку и стали быстро раскатывать ее в сторону летного поля, к тому месту, где должен был остановиться самолет Горячева.
Члены правительства вышли из лимузинов и столпились у края этой ковровой дорожки, чтобы, как и положено по давнему ритуалу, встретить прибывающего из отпуска главу государства.
Удивляясь, почему наш шофер не вышел из машины и не открывает Ларисе дверцу, я взялась было за ручку, но Лариса остановила меня:
– Сиди! Не рыпайся! – И вынула из сумочки импортную косметичку, а из нее импортную же пудреницу, французские тени для век и прочую косметику, от одного вида которой у меня захватило дыхание. Открыв пудреницу, Лариса стала спокойно приводить в порядок лицо.
Между тем рулевщик, размахивая двумя флажками, шел по рулежной полосе и, оглядываясь через плечо, вел горячевский «Ил» к концу полураскатанной красной ковровой дорожки, где стояли наготове шестеро солдат. Двое из них пригнулись, держась за концы палки, просунутой в неразмотанный остаток дорожки. Сюда же катил трап.
Как только самолет замер и трап ткнулся под нижнюю кромку его не раскрытой еще двери, два солдата взбежали по этому трапу наверх, разматывая остаток красной дорожки. Остальные четверо спешили за ними, сноровисто укрепляя дорожку на ступеньках длинными металлическими штырями. Закончив эту работу, пятеро солдат сбежали с трапа, топча по нему для верности сапогами. Шестой солдат, замыкающий, щеткой смахнул с дорожки их следы и вслед за остальными исчез под самолетом. Только после этого дверца самолета откинулась, в проеме появилась стюардесса. Сойдя на трап, она отступила в сторону и жестом пригласила Михаила Сергеевича Горячева.
Горячев вышел из самолета, он был в светло-синем летнем костюме, с южным загаром на лице и на лысине. Весело глядя на встречающих, он легко, но неспешно сошел по трапу, вся его плотная, коренастая фигура словно излучала энергию и уверенность. За ним почти вплотную шли четыре телохранителя, а следом после короткой паузы потекла из самолета длинная цепочка горячевских советников, ассистентов, помощников, стенографисток с «дипломатами» и папками в руках.
Но только когда Горячев пожал руки Громыко, Шеварднадзе, Рыжкову, Слюнькову и прочим членам правительства, Лариса коротко стукнула пальцами в перегородку, отделяющую салон ее лимузина от кабины шофера. Шофер тут же выскочил из кабины, открыл Ларисе дверцу, и она вышла навстречу мужу и всему развернувшемуся к ней правительству. Так в театре после премьеры режиссер спектакля выходит на сцену последним – после актеров и даже после автора пьесы…
Она шла к Горячеву – прямая, в сером деловом костюме, с аккуратной короткой стрижкой и с чистым спокойным лицом без всякого следа недавней истерики. Прямо как Нэнси Рейган к своему мужу…
И Горячев, пройдя сквозь строй членов правительства, вышел из их компании навстречу ей – с лучистой улыбкой. На фоне старого Громыко с его лицом, сделанным из мятого папье-маше, на фоне седого Шеварднадзе и серо-усталого лица Председателя Совета Министров Николая Рыжкова Горячев выглядел молодым, динамичным, современным. И я вдруг подумала, что, всюду рекламируя выдвижение молодых кадров и сменив почти всех членов Политбюро, Горячев не допустил в правительство никого, кто был бы моложе его… Но эта мысль пришла и тут же отлетела, потому что как раз в тот миг, когда Горячев развел руки, чтобы обнять Ларису, на летное поле с визгом тормозов выскочил еще один черный «ЗиЛ». Пролетев юзом на визжащих покрышках метров пять, «ЗиЛ» замер, из него тут же выскочил генерал Власов, и я увидела, как на лице Ларисы появилась короткая самодовольная улыбка…
7
16.40
Вы когда-нибудь видели осеннюю Москву на закате? Да еще с Ленинских гор?
Странный гигантский оранжево-красный диск солнца садится у вас за спиной за шпиль МГУ – словно незнакомая оранжевая планета из романов Брэдбери. И вы уже невольно смотрите на Москву другими глазами – не буднично и привычно, а как бы глазами новоприбывшего марсианина. И вы видите золотую осеннюю пену парка имени Горького и желто-красную бахрому набережных вдоль сиренево-закатной Москвы-реки, и маленький усатый речной трамвай, и чашу стадиона, забитую народом по случаю футбольного матча, и голубые поезда метро, выкатывающие из-под земли на гигантские метромосты, и прямые стрелы новых проспектов, и мягкие изгибы старых желто-багряных бульваров, и многоцветную чешую шифера на крышах домов – сотни тысяч крыш до самого горизонта… Отсюда, с высоты, вам не видны будничные проблемы этих маленьких фигурок, населяющих город: очереди за съестным, носильным и читабельным, озлобленность, преступность, наркомания, самогоноварение, разбитые мостовые и осыпающаяся с фасадов домов штукатурка… Нет, вы не видите этих мелочей ни из окон правительственных дач на Ленинских горах, ни с гаревых, посыпанных желтым песочком дорожек в парке, который окружает эти дачи и спускается к Москве-реке. Вы видите только мирную желто-зелено-багряную панораму древнего города с золотыми куполами старинных церквей и монастырских соборов, с рубиновыми звездами Кремля и шпилями высотных зданий, с россыпью современных микрорайонов и зеркальными стенами модерновых архитектурных гигантов – в этих зеркальных стенах, куполах и шпилях дрожит и сияет оплавленное золото солнечного заката…
И вам хочется жить в этом городе вечно.
Вам хочется ходить по золотой осенней листве, хрупко, как вафли, шуршащей под ногами, вам хочется трогать теплые, как круп лошади, перила чугунных мостов, вам хочется держать кого-то за руку и говорить какие-то странные слова…
Может быть, и Лариса с Михаилом Сергеевичем ходили когда-то вот так по осенней Москве – держась за руки, останавливаясь на мостах через Москву-реку, покупая сливочное эскимо на Кропоткинской или громко болея за «Спартак» на стадионе у Ленинских гор…
Но теперь…
– Я хочу жить! Понимаешь – жить! – Лариса резко забежала вперед и остановилась перед мужем на гаревой дорожке парка.
– Лариса… – сказал Горячев успокаивающе-укоризненно. Конечно, ему было неловко, что она разыгрывает семейную сцену при нас – при мне и генерале Власове.
И она тоже понимала это, но только отмахнулась:
– Ерунда! Они свои люди! Если он не может найти эту американку, мы должны уехать! Почему я должна умирать? Мне пятьдесят лет!..
– Пятьдесят? – улыбнулся Горячев и приобнял ее левой рукой.
– Пусть пятьдесят пять! Ну и что? – Она как будто обмякла под его рукой, и даже голос стал не таким жестким: – Эта актриса… как ее? Ну, из «Династии»… Или вот эта еще – Тэйлор…
– У них в твои годы – новые мужья и любовники? Да? – Он опять улыбнулся.
– При чем тут это! – сказала Лариса. – Просто я хочу жить!
– Но нельзя же из-за какого-то предсказания бросать все дела, страну и – бежать. Это смешно, Лариса…
Мне было странно видеть Горячева живьем, так близко и таким мягким. Сколько раз я видела его по телику, самоуверенно произносящим речи и даже грубым и властным, когда он перебивал на партконференции выступающих делегатов или обрывал армян на сессии Верховного Совета, посвященной Нагорному Карабаху. Помню, как меня (и не только меня одну!) покоробило, когда он публично, на всю страну «тыкал» знаменитому актеру Ульянову и хамил старому армянскому академику Амбарцумяну – совсем как мой полтавский милицейский начальник Тимощук. А тут… Поразительно, как умеет меняться Горячев, когда хочет быть обаятельным: вы мгновенно забываете о родимом пятне, брошенном на его залысину, а видите только его глаза, в которых светятся ум, спокойствие, пытливость. Странно, почему Лариса родила ему только одного ребенка, да и то дочку. Такому мужику можно родить и дюжину сыновей…
Но Лариса, конечно, знала его лучше и не уступала.
– Ничего не смешно! – сказала она. – Это не «какое-то» предсказание! Это реально! Она прилетела рассказать мне, кто совершит на нас покушение, а ее похитили! И значит, есть заговор, она права! Нас хотят убить…
– Но откуда ты знаешь, что ее похитили? – мягко, но уже не столь насмешливо возразил Горячев. – Молодая девчонка – может, просто влюбилась тут в кого-нибудь и пьет с ним водку или… А мы – «заговор», «покушение»! Нужно взвешенно подходить к событиям…
– Да пойми ты! – с нотой отчаяния воскликнула Лариса. – «Взвешенно» – это ты можешь с Рейганом разговаривать! Или с армянами! А тут – все ее пророчества сбылись, понимаешь! Польша, Нагорный Карабах, гибель этого пакистанца – как его? Зия… А следующие – мы, мы! Я и ты!
– Михаил Сергеевич, – осторожно вмешался Власов. – Если бы эта Стефания Грилл просто спуталась с кем-то из русских, мы бы их давно нашли. Весь МУР четвертые сутки не спит, всю Москву перевернули…
«А ведь Лариса выполняет то, что я ей внушила! – подумала я с гордостью. – А Власов ей подпевает, и, выходит, они стали союзниками хотя бы на эти несколько минут – убедить Горячева уехать. Но тогда… Тогда отпадает версия, что Власов по поручению Горячева хочет довести Ларису до психушки!..»