Чтение онлайн

Наконец, священник произнес: «Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen! (Вечный покой даруй им, Господи, и да сияет им свет вечный. Да покоятся в мире. Аминь!)» Троекратно прогрохотали ружья — и воцарилась звенящая тишина.

…Толпа, как река, разделилась на «ручейки». Люди медленно покидали скорбное место. Ворона, сидящая на одном из крестов, каркала вслед уходящим хрипло и со значением, будто изрекая мудрые банальности: жизнь коротка, вас тоже сюда принесут. Прах к праху, крра-кра.

Фома шел одним из последних. Перед ним продвигалась к выходу группа младших офицеров. Они энергично спорили, выбирая бар для поминок — разумеется, вечерних. Невольно прислушиваясь к их голосам, господин комиссар поймал себя на очередной нелепой, как ему казалось, мысли. «А день сегодня — совсем неподходящий для похорон. Какое солнце радостное, ласковое. На небе — а ни облачка, хоть обыщись. Улетит эта черная дура в перьях, и запоют соловьи… они всегда поют, когда ее нет поблизости. Своими ушами слышал. И такой день — для похорон? Да бывает ли для них подходящее время года и суток? Возможно ли оно вообще?» «А все-таки хорошо, что не было дождя. Согласитесь, шеф: двойное оплакивание — уже перебор, да и лежать потом в мокрой форме как-то невесело», произнес насмешливый голос.

Фома замер, как вкопанный, и завертел головой по сторонам. Позади — никого… Одна ворона, со злорадным интересом, наблюдала за ним. Фома зажмурился, пробормотал молитву и наспех перекрестился. Он хотел прибавить шаг, но одернул себя: «Савлински, постыдись!» — и заставил себя идти нарочито медленно. Сзади раздался мужской смех — добродушный, негромкий и очень печальный. А вскоре смолк… будто ничего и не было.

…Когда все люди разошлись, из-за деревьев появился пес. Могучий красавец, будто выточенный из камня или вылитый из серебра, местами черненого. Приблизился к первой из пяти могил и притулился к ее земляному «боку», тонущему в цветах. Именно здесь упокоился его бывший напарник, любимый хозяин и лучший в мире друг — сержант Патрик О*Рейли. Здесь надлежит быть и ему, псу — нести бессменную службу, охраняя вечный сон, вечный покой навсегда ушедшего.

***

День, который начинается с похорон твоих друзей, напарников, да просто отличных парней – день скверный. Отравленный печалью, как будто вымазанный черной краской. "Ребятишки", как часто называл их Фома Савлински, вернулись в Управление и теперь мыкались по кабинету, не в состоянии заняться чем-нибудь серьезным. Потом… чуть позже, думал каждый из них. Вот явится шеф — и тогда.

— Патрик О*Рейли пытался искоренить преступность, а вышло-то наоборот. Преступность искоренила его, — хмуро произнес громила-стажер Майкл Гизли, затаптывая окурок. — Семь пуль для него не пожалели. Щедрые, сволочи…

— Мир его праху и аминь, — вздохнул Джон Доу, третий раз уже складывая отчеты стопочкой.

— Полный аминь, — подытожил громила-стажер. — Окончательный и бесповоротный. Обжалованию не подлежит.

Он завертел ручками допотопного радиоприемника — бывшего вещдока, чудом прижившегося у них в кабинете. После шумов, хрипа, скрипа, смеха, пулеметной тарабарщины, произносимой женским голосом, напыщенных речей на иностранном языке, детского смеха и звона далеких колоколов (было время полуденного богослужения) — наконец, зазвучала песня. Красивая и надрывно печальная.

— То, что и требовалось, — ухмыльнулся довольный громила-стажер. — Любимая песня Патрика. Эта, как ее?

— «Дождливая среда»? — подсказал Джон Доу.

— Она самая.

Модная и потому всем изрядно осточертевшая песня, которую от души ненавидел громила-стажер Майкл Гизли. После такой не жить — повеситься охота, ворчал он. И укоризненно раскачиваться на глазах зевак и скорбящих родственников. Лицемеров скорбящих, угу — добавлял он.

Но лежавший — вначале в полицейском морге, на прозекторском столе, а теперь — в могиле на старом францисканском кладбище, тридцатилетний сержант Патрик о*Рейли — при жизни очень любил эту песню. Как мог этот красивый и веселый человек, любитель и сочинитель сочных анекдотов, улыбавшийся так ослепительно… как мог он по десять раз слушать «Дождливую среду»? Все знали: где Патрик — там смех, радость, а, значит, и утешение.

Не монтировалась с ним эта песня, думал Майкл Гизли. Ну, никак! Хоть ты застрелись! Какие темные, мрачные тайны скрывала душа его бывшего коллеги - самого светлого человека в Управлении полиции? Какие раны в ней гноились или кровоточили? Теперь уже не узнаешь, подумал громила-стажер. «Господи... ну, почему так? За что?! Послушай, а не сдурел ли ты, Господи?! А?» Майкла Гизли терзало какое-то болезненное, тяжелое недоумение.

А мужской голос, тем временем, выводил.

Я найду тебя –

и вновь потеряю,

теперь уже навсегда…

о, как это грустно,

о, как это страшно –

и неизбежно, совсем неизбежно.

Это случится ночью, когда пойдет дождь…

Там, где вечно идет дождь…

в городе без имени,

в стране без названия.

Я думал: моя душа из хрусталя.

Я думал: моя душа — сад цветущий.

Я мечтал: откроются райские врата –

и я увижу тебя, вновь увижу тебя.

наконец-то, ох, наконец-то, увижу.

Но я все еще стою на пустыре,

уже ночь — а я стою на пустыре.

Твой дом пуст и окна разбиты,

И вокруг него — мертвые птицы.

А в руке моей — прокисшее пиво.

Это случится ночью, когда пойдет дождь…

Там, где вечно идет дождь…

В городе без имени,

в стране без названия…

С людьми, потерявшими свое сердце —

на пустыре у фабричных труб.

Прозвучал последний аккорд. Громила-стажер Майкл Гизли опять вздохнул — и выключил радио. Нет, ему не понять.

***

Интерлюдия

Из несуществующей рукописи, никем и никогда не написанной

У Патрика О*Рейли (которого некогда звали совсем иначе) от рождения было все — абсолютно все, необходимое для счастья. Как говорили в старину деревенские старики: при рождении его поцеловали феи. Патрик рос, не зная ни в чем нужды, в роскоши и заботе. И как там в песне поется? «Но превыше хлеба — любовь». Да, одна бесконечная, всеобъемлющая любовь окружала его... всепобеждающая, черт бы ее подрал! Именно так, увы. Патрик жил на земле — будто в Раю. Шестнадцать лет чистого, концентрированного блаженства. А потом — все кончилось. Резко, будто оборвалось. Возможно, тем, кто ткал нити его судьбы, вдруг опостылели светлые, сверкающие краски. Слишком уж — светлые, слишком — сверкающие. Ненависть то была или зависть? Бог весть.