Чтение онлайн

Как странно выглядят люди на старых фотографиях, подумал Гизли. Как будто они — немного ненастоящие. Смотришь на них, будто сквозь мутное стекло, все в тонких трещинах. И как тут поверить: они тоже были, жили обычной жизнью… ну, или необычной, без разницы теперь. А эта пара выглядела еще и так, будто сошла с парадного портрета. Музейного, угу. Какой-то вызывающе красивый мужчина — смуглый брюнет с огромными светлыми глазами, пышной шевелюрой, тонкими чертами — их еще называют «породистыми», во, точно! Смешно звучит, угу. Похожих на Карлоса ди Сампайо — аристократов, чтоб их! — он видел на старинных полотнах — при шпаге, кружевном воротнике, еще какой-то богатой хрени… и, непременно, с оруженосцем и собакой. Вид у такого: не подступись. Больно надо было — с таким я ни дружить, ни разговаривать бы не стал, как такой не исчесался весь от своего высокомерия, подумал громила-стажер. Самовлюбленных красавчиков он на дух не выносил, угу! Прямо кулаки чесались исправить такому физиономию.

Зато молодая женщина, которую надменный аристократ обнимал за плечи — невысокая и светловолосая, смотрела на мир совсем иначе. С такой он, Майкл Гизли, запросто мог бы заговорить и, вместе с ней, посмеяться над чем угодно. Джулия Тирренс не была красавицей, однако невольно притягивала взгляд. Она смотрела на мир — и улыбалась ему, любила его. Нежная, как белая роза в росе. Бесконечно обаятельная.

Потом он впился глазами в текст. Он читал — и будто не понимал прочитанное, и трижды возвращался к началу статьи. Крохотной совсем. Он явно не хотел… нет!.. он не мог поверить в смысл тех слов, из которых она складывалась. И душа его не принимала, и разум отказывался. Шеф рассказывал, он слушал — и не до конца понимал услышанное, вдруг шеф пошутить над ним вздумал? За ним такое не водится, но…, а вдруг? А копия листа из старой газеты переубедила Майкла Гизли. И все равно верить в напечатанное никак не хотелось. Нет, этого не может быть, потому что этого быть не может. Дачертжеменяподери!!!

Фома, с улыбкой, внимательно, наблюдал за парнем. Тот читал — и лицо его вытягивалось все сильнее. Наконец, он вернул злополучный листок шефу — и, со всего размаху, со всей дури шарахнул кулачищем по столу.

— Тихо-тихо! Не ломай казенное имущество, — сказал господин комиссар. — И не мечись по кабинету. Сядь! Сядь, тебе говорю!

Громила-стажер послушался. Ему явно хотелось сейчас крушить все, что под руку попадет. И мебель, и стены — каменные ли, деревянные ли, да хоть железные… все равно, все едино! Лишь бы выпустить то злое пламя, что клокотало в его груди. Как говорила бабуля: выплеснуть из души кипяток. Черт, черт, черт! И это случилось с ним, с ним?! Нет, слова тут просто бессильны. Он издал полустон-полурык.

Фома сочувственно покачал головой. Нет, он всегда подозревал, что у Того, наверху, непростое чувство юмора. Мягко говоря. Язвительное, забористое и глумливое. Большинство ведь искренне считает, что ничего подобного у Него нет и быть не может, и не должно, и даже думать о подобном — великий грех. Кощунство и едва ли не святотатство. Господин комиссар хмыкнул. От страха и почтительности кое-кому мозги отшибает и способность мыслить. Он же, Фома Савлински, не питал излишнего почтения и не трепетал перед властями. Ни земными, ни заоблачными. Уж чего нет, того нет. «А старик-то шутник изрядный», подумал Фома. «И не хочешь, а признаешь — шутка Твоя удалась ибо хороша она».

— Что, Мишенька, обложили тебя аристократы и богатеи со всех сторон? — захохотал господин комиссар. — И не вырваться? Да и вырываться неохота. Верно?

Гизли смотрел на своего шефа затуманенным взглядом.

— Верно, — буркнул он.

— Не обижайся на меня. Я не над тобой смеюсь, а над ситуацией — большего идиотизма давно не встречал. Ой, не могу! Не могу!

Нахохотавшись всласть, господин комиссар вздохнул, утер выступившие слезы и, наконец, сделал серьезное лицо.

— Понимаешь теперь, в чем дело? Старая тема, вечная тема.

— Деньги? — понимающе хмыкнул Гизли.

— Они, проклятущие. Удачно вышла замуж юная скромница, мисс Джулия Тирренс. Весьма удачно!

— Удачно ли? Шеф, вы сейчас не шутите?

— Ни минуты. Серьезен, как никогда. Карлос ди Сампайо любил свою жену так сильно, что немного стыдился этого. Он смущался не зря: добрый католик обязан любить Пресвятую Деву, потом — ту, которая его родила, и только потом — супругу. Ее место — третье, и ни ступенькой выше.

Нет, Карлос ди Сампайо после венчания и свадебных торжеств «не стал на путь богохульства и порока» — как говорят святые отцы. Просто ярче всех звезд небесных, ярче Солнца и Луны, и всех сокровищ мира, для него воссияла она. Юная Джулия Тирренс, обычная, скромная машинистка. «Роза Эдема» — так он ее называл в своих письмах. Или вот еще: «белая роза в росе». Наперекор семье, он женился на ней и подарил ей свой титул и богатство. Лучше бы он появился на свет в обычной семье, попроще. Либо родовитой, но бедной. И тогда Карлос и Джулия остались бы живы. Воспитывали дочерей, работали, отдыхали на море… эх.

На беду, Карлос ди Сампайо оказался знатен и богат. Причем, настолько, что его убийца, в ослеплении своем, забыл о родственных узах. Какие тут узы, когда на кону — миллионы?!

Гизли вытаращил глаза. Он сейчас не ослышался? Неужели…

— Миссис Тирренс? Старуха приговорила родную дочь…

— …и зятя. Именно так все и произошло. Умница, на лету ловишь.

— Да вы же сами… — замялся громила-стажер.

— Я намекнул, а ты все понял. Говорю же, молодец. На чем я остановился? Ах, да. Задумано было элегантно и убийственно просто. Я даже представляю — как это выглядело, — господин комиссар тихо выругался. — Старая дама, расточая нежные словечки «деточкам и малюточкам», от души накормила их своими пирожными. Тогда еще не столь знаменитыми, но вкусными. Убийственно вкусными.

Внутрь которых она щедро насыпала, своих «добрых специй» — прямо-таки, в убойной концентрации. Поэтому лица покойных супругов, по словам очевидцев, полицейских, и дорожного патруля — скорее, напоминали кошмарные маски — есть такие, от одного вида оторопь берет. И никому в голову не пришло, да и прийти не могло: причиной тому не только адская боль, пресловутый болевой шок, но и кошмар, пережитый ими наяву. Что именно эти видения, эти галлюцинации и привели к автокатастрофе и, как следствие, к летальному исходу. Разумеется, нам ни дано не узнать, какие кошмары пригрезились несчастному Карлосу ди Сампайо, от каких чудовищ или преступников, от какой опасности он уходил на запредельной скорости, пересек разделительную полосу, вылетел на обочину — и, на полном ходу, врезался в бетонный столб ограждения. Черт подери, 170 миль[i], 170… Миша, ты это себе представляешь?!

Громила-стажер лишь в ужасе замотал головой — нет-нет-нет, это невозможно. Гарантированная смерть… молниеносная. Как сказал бы циник Тед Новак: штраф за такое дикое превышение скорости платить будет уже некому, угу. Разве что, святому Петру. Или кто там вас еще встретит.

— Шеф, а как вы догадались?

Господин комиссар вздохнул. Достал карандаш. Переложил его справа налево, потом — слева направо. И, наконец, сломал его и, в ярости, швырнул в стену.

— Перед отъездом миссис Тирренс накормила «деточек и малюточек» обедом из пяти блюд, а на десерт — подала «кремовые розы». Они даже толком не успели перевариться. Это все есть в протоколе — рассказ старухи, отчет патологоанатома, дорожного патруля. Все документы сохранились в архиве, все есть — пока что. Срок давности за то убийство, которое таковым и не признали до конца, истекает в этом году. Буквально, на днях. Никто не ковырялся в подробностях еще тогда, не станет делать этого и сейчас. Дело спустили на тормозах, будто замяли. Благородное семейство ди Сампайо — безмолвствует. Они будто онемели там все. Или сами немного умерли… на время. Древняя аристократическая фамилия не одобряла этот брак, очень сильно не одобряла — Карлосу, как единственному отпрыску древнего рода и, как следствие, наследнику миллионного состояния, уже приготовили достойную партию. Вначале парень был совсем не против и не спорил с родней… пока не приехал развеяться и не попал в наш город. И тут-то его и подкосило.

— А…?

— Бэ. Дело закрыто и «похоронено» в архиве города Порталегри. На подъезде к нему и произошла та катастрофа. Мне рекомендовали — очень, очень настойчиво! — не лезть, куда не просят.

— Там? — Гизли показал глазами на потолок.

— Угу.

Господин комиссар помолчал немного и добавил:

— Иногда нам, полицейским, приходится выбирать — какую справедливость восстанавливать. Потому как всю разом — или не дадут, или не получится. Тяжелое это бремя и назад потом ничего не открутить, как ленту в синема. Ты думаешь, почему кое-кто уходит из полиции и становится частным искателем истины, разумеется, за немалые деньги? Вот поэтому, друг мой. Не хотят на душе камни таскать, невесело это, ой, невесело. А кому-то просто надоедает этот невидимый, но хорошо ощутимый пресс: сверху давит начальство, снизу — все остальные. И жмут твою душу, жмут … будто выдавить ее из тебя хотят. И сами же потом обвинят тебя — мол, бездушная ты скотина, подлое ты отродье. И молчи, ибо слова тебе не давали. И не дадут, поверь мне.

— Шеф… — обескураженно произнес громила-стажер. Он и хотел бы сказать что-то умное, да никак не получалось.

Фома неожиданно улыбнулся. Надо же, опять его повело в «филозофические» дебри. Только напугает парня раньше времени, а не надо бы — толковый он, вдруг ему больше повезет? Как знать, как знать… Хотелось бы.

Вечером, три часа спустя…

Они сидели в кабинете господина комиссара. Домашнем кабинете. Их ожидали разговор об этом кошмарном деле — будто в старых детективных романах, а потом — ужин. Так захотел сам Фома Савлински: «Вот такая у меня причуда, ребятишки! Старческий каприз! И не спорьте, даже слушать ничего не хочу! Я, что, зря готовился?» И теперь Майкл Гизли, Самуэль Шамис и Ник О*Брайен сидели и молча переглядывались. Разумеется, самое удобное, кожаное кресло с высокими подлокотниками было отдано Мерседес ди Сампайо. Левую руку в гипсе она бережно пристроила на один из них, а затылком, в шапочке из бинта, старалась не прикасаться к спинке.