Чтение онлайн

– Забрал Василь? – нерешительно произнес очевидный вывод Алесь.

– Не иначе. Тут могут быть какие-нибудь дремучие забобоны, суеверия, я слыхал, они здесь в ходу. У мусульман, ежели я не ошибаюсь, вообще нельзя изображать людей.

– Но Василь не мусульманин, – возразил пораженный необычностью этой новой версии Алесь.

– А знаете, я его часто в последнее время видел вместе с Амиром, – вставил Венье.

– Кто такой Амир? Может быть, он помогал Василю? – спросил Тарлецкий.

– Это татарин, наш слуга. Очень предан отцу. Амир уехал вместе с ним, он никак не мог помогать Василю, – пояснил Алесь.

– И вы полагаете, он мог обратить Василя в мусульманство? – спросил Тарлецкий теперь уже у Венье.

– Невозможно. Я же его в церкви видел, давно, правда, – не согласился Алесь.

– Я полагаю, наилучший выход – спросить у него самого. Если он не исполняет сейчас где-нибудь на кладбище ритуальный танец вокруг костра, на котором сжигает нечестивую картинку… – сделал ироничный вывод француз.

– Заметьте, не я первый предположил, что убийца – Василь, – сказал Тарлецкий, разливая в бокалы остаток вина из бутылки. – Мне это рассуждение нравится, оно вовсе в стороне от не нужной нам с вами шпионской темы. Но его действительно следует допросить. Он может оказаться если не убийцей, то свидетелем.

– Как только слуги закончат там, внизу, я отправлю их всех троих за ним, – сказал Алесь.

– Как бы они не упустили его, – смакуя вино, сказал Венье.

– Может быть, так даже было бы лучше, – признался Алесь. – Господин Тарлецкий, вы можете пока отдохнуть здесь. Постель готова. А я побуду у господина Венье.

– Ты тоже отдохни, Алесь. Тебе незачем опять спускаться вниз, я сам обо всем распоряжусь, – сказал Венье, несомненно, угадав желание молодого человека, нервы которого были на пределе.

– Отлично. Я, кажется, готов вздремнуть, но вы можете будить меня в любую минуту, – сказал Тарлецкий, и Алесь с Венье, обменявшись с ним учтивыми поклонами, покинули свой импровизированный штаб.

Василь, которого никто дома не ждал, тем более, в такой неурочный час, не успел толком ничего объяснить заспанным родителям и жене, когда в окно постучали.

– А, божечки, да что ж это такое? – сказала жена, не успевшая донести до стола миску с кашей, и пошла открывать.

В хату вошел запыхавшийся чумазый мальчик лет одиннадцати, Айзик, сын местного корчмаря. Он остановился в дверях, с трудом переводя дыхание, будто заяц, только что петлявший по полю, унося ноги от собак.

– Что, опять что ли в усадьбу кличут? Не пойду! – недовольно пробасил Василь.

– И не ходите, дядя Василь, – совсем по-взрослому заговорил парнишка, – мой папа велел тебе сказать вот чего: ты этой зимой за него заступился и не дал паршивцу Самусю уворовать у нас с телеги мешок рыбы, когда папа пошел в корчму, чтобы рассчитаться с рыбаком, а ничего нельзя оставить без присмотра ни на минуту! Так вот и он тебе теперь скажет одну вещь, чтобы тебя выручить. В усадьбе только что человека убили насмерть – приезжего, и господа взяли и решили, что это сделал ты. Может, спьяну они так подумали, потому что картавый пранцуз говорил так громко, что мой отец смог все услышать. За тобой уже людей посылают, так папа велел тебе сказать, каб ты уходил, потому что лучше, чтоб тебя не нашли, чем перед ними оправдываться и не оправдаться. А завтра тут будет полиция из уезда, вот что, дядя Василь.

– А людцы, да что ж это делается? Василь, да что это? Да неужто ты грех взял? – заголосила жена Василя Анна, у которой сейчас же на глазах появились близкие бабьи слезы.

– Да не убивал я никого! – прокричал Василь. – Ну, паночки, ну, спасибо вам за ласку! То катают в бричке, белой булкой угощают, денежку дают, то руки крутят, в склеп запирают, то домой отпускают, а теперь кажут – ты убийца!

– Беги, Василь, – поднялся с полатей отец, – малой верно кажет: убивал, не убивал – а перед панами не оправдаешься, ты простой мужик. Пока сховайся в лесу подальше, а там видно будет – вдруг найдут настоящего злодея.

Против мудрости старших не принято было возражать. Анна, слезы у которой высохли так же быстро, как и появились, уже суетилась, собирая мужу в узелок нехитрую снедь – все, что можно было найти в доме.

– От, паночки! – ругался Василь, засовывая за пояс топор и набрасывая на плечи старую свитку. – Наградили «за верность государю»…

Он замолчал, перекрестившись на икону, и взял из рук жены узелок. Голодным тоскливым взглядом посмотрел на нее, еще красивую, два года назад родившую ему третьего сына, в одной рубахе с распахнутым воротом, с налитой грудью, теплыми, любящими глазами, и сердце у Василя облилось кровью. Жена робко прильнула к нему, он свободной рукой обнял ее за плечи. «Сейчас бы тот двугривенный им, верно, гайдук, собака, подобрал! – думал Василь. – А сыны спят… Пусть».

Айзик уже выбежал во двор.

– Иди, Василь, не ровен час, придут за тобой, – поторопил отец.

Василь обнял его, поцеловал мать и уже с порога сказал:

– Я на монашьем болоте сховаюсь. Как-нибудь ночью приду. Что я тут был, никому не говорите, как на сгон уехал – так вы меня и не видели.

И, не задерживаясь больше ни на секунду, он вышел из хаты. Лунный свет был неверным и загадочным. Словно спасительный пот земли, собиралась в густой траве предрассветная роса.

Бегство Василя послужило для тех, кто знал об убийстве Зыбицкого, подтверждением его виновности. Пожав плечами, согласился с этой версией и уездный исправник, прибывший в Старосаковичи с командой гарнизонных инвалидов и приказом задержать этого самого художника Зыбицкого. Что «…оказалось совершенно невозможным по причине обезглавления онаго посредством нанесение удара большим вострым мечом, коий для доказательства мною изъят у помещечьего сына Саковича Алеся, а означенный для задержания господин Зыбицкий ко времени прибытия моего в усадьбу оказался совершенно мертвым и отнесенным в склеп. Там же и его голова, каковую вместе с туловищем и пашпортом на фамилию Зыбицкий доставил я в уезд для проведения дальнейших следственных действий».

Исправник, появившийся в усадьбе не с утра, а ближе к вечеру, Тарлецкого там уже не застал. Очень коротко, учитывая обстоятельства, простившись с Ольгой, но пообещав молодым Саковичам очень скорую новую встречу, тот, сославшись на служебные дела, спешно уехал в Белыничи. По пути он заехал в Клевки, где без всякого на то права учинил арендатору беспощадный разнос за плохое ведение хозяйства и обнищание людей.

А на Василя был объявлен розыск. Исправник даже велел Алесю привлечь людей из шляхетской слободы и устроить у него дома засаду.

Пан Константин с двумя своими слугами Тарасом и Амиром всю ночь скакали по освещенной полной луной дороге на Игумен. У пана Константина была причина торопиться: из Игумена Тарас должен был отправиться в Вильно и доставить в штаб русской армии жалобу на майора Тарлецкого раньше, чем тот сам вернется туда.

Черный лес по обеим сторонам дороги был непроницаем и грозен. На случай встречи со зверем или лихим человеком к седлам были приторочены кобуры с заряженными пистолетами, и даже саблей был вооружен не только пан Константин, но и Амир. Страшнее всего была рысь, которая с нависающих над дорогой еловых лап прыгает на спину путнику и быстро находит его горло. Надеялись на коней, которые своим животным чутьем предупредят об опасности.

Утром, чтобы дать передохнуть коням и подкрепиться самим, ненадолго остановились в придорожной корчме. Отдохнув часок на соломе, всадники продолжили путь и около полудня недалеко от Игумена свернули в деревню Тростяны, где жил знакомый пану Константину еще с прежних времен, когда они вместе бывали на сеймах, помещик Адам Глазко. Тут пан Константин хотел переждать самое жаркое время дня, накормить коней и написать ту самую жалобу на Тарлецкого, с которой должен был отправиться в Вильно Тарас.