Чтение онлайн

— Ты что, действительно думаешь, что я сумею тебя заменить? — тихо спросил Гэдж.

— Боюсь, у нас нет особенного выбора. Но я в тебя верю. Постарайся и ты наконец поверить в себя, хорошо?

Гэдж молчал. Смотрел, как учитель бродит по горнице, собирая шмотьё, одеяла, инструменты и снадобья в небольшой дорожный сундучок. И ему казалось, что туда, в этот сундучок, Саруман упрятал и значительную часть его, гэджевской, души, потому что внутри Гэджа разом что-то оборвалось, пропало, и образовалась странная пустота — холодная и безжизненная, как лакуна в просторах Эа, лишенная и света, и тепла, и радости, вообще абсолютно всего. Шарки уедет и заберет эту часть души с собой, обреченно думал Гэдж, а я так и останусь здесь — потерянный и словно бы выпотрошенный, с сосущим провалом внутри, который ничем не заткнуть и не заполнить. Хотя, если подумать, Саруману сейчас действительно стоит держаться от Крепости подальше, особенно если его персоной и в самом деле кто-то всерьёз заинтересовался. Наверное, лучше и впрямь отправиться за тридцать миль на зачумленный юг, чем прямым ходом в пыточные застенки… ведь так, да?

— Не переживай, Гэдж, будем надеяться, что все это не затянется надолго, — помолчав, мягко сказал ему Саруман. — Тем более, что, чем дальше от Замка, тем меньше влияние обитающей тут Силы, так что, возможно, там, на юге, мне будет чуть легче приблизиться к разгадке заключенных в ошейник чар… И ещё одно.

— Что?

— Помнишь пословицу о том, что худа без добра не бывает?

— Ну да. И какое же в этом сплошном худе ты находишь добро? — проворчал Гэдж.

Шарки криво усмехнулся.

— То, которое можешь сделать ты сам. Нас окружает худо, ты прав… но постарайся быть в этом «худе» хотя бы крохотным добром, пусть даже никто не скажет тебе за это спасибо… кроме твоей собственной совести. А согласие с собой — это, поверь, единственное, что еще стоит ценить в нашем несовершенном мире… даже больше, нежели согласие с другими.

***

В Канцелярии было жарко — в буквальном смысле.

Камин тут тут топили почти всегда, чтобы изгнать копившуюся по углам сырость и не дать ей попортить хранящееся в архиве нежное бумажное хозяйство. Тем не менее сегодня мрачное, уставленное множеством деревянных столов помещение почти пустовало, только в глубине комнаты сосредоточенно скрипел пером единственный писец — круглолицый вастак с тощей бородкой и черными, заплетенными в косичку сальными волосами. Возле камина в деревянном креслице сидела, скрючившись, сутулая фигура Мёрда; закутанный, несмотря на жару, в шерстяной плед, палач лениво проглядывал какие-то свитки, пробегая глазами то один, то другой. Его худая морщинистая шея клонилась набок, точно с трудом выдерживая вес плешивой, покрытой коричневыми пятнами головы, бледные тонкие пальцы шевелились беспрерывно и суетливо, перебирая бумаги, как цепкие лапки огромного паука. Видимо, работы в пыточной пока не сыскалось, и Мёрд пришел в Канцелярию погреть косточки, узнать последние новости, да вдосталь о них посплетничать, как делал частенько, когда у него выдавался досужий, свободный от отправления непосредственных обязанностей денек… Он хмуро взглянул на вошедшего Шаваха:

— Тебе чего?

Шавах недовольно заворчал: встречаться с мастером заплечных дел даже вне стен тюремного застенка было делом не из приятных.

— А где, — он исподлобья огляделся, — Кхамул?

Мёрд как будто удивился. Задумчиво пожевал бесцветными, втянутыми в рот узкими губами.

— А зачем он тебе?

— У меня к нему дело, — буркнул Шавах.

— У всех дело, — равнодушно заметил Мёрд.

— У меня важное! — рыкнул орк.

— У всех важное, — лениво откликнулся Мёрд. — Знаешь, сколько вас тут таких ходит, с важными-то делами? Вон, — он кивнул в сторону писца, — скажи ему свое важное дело, он запишет, потом по адресу передаст.

Шавах угрюмо топтался посреди комнаты. Связываться с крючкотвором-писцом ему не хотелось совершенно. Не писцовская это была забота — совать нос в раздобытые им, Шавахом, ценные сведения.

— Мне надо, того… лично! С глазу на глаз!

Мёрд вздохнул.

— Да нету здесь Кхамула. И других тоже. Дела у них. Вести какие-то дурные с юга… Не до тебя сейчас.

— Когда будут?

— Да кто ж знает-то? Может, к вечеру, может, через неделю. После полудня зайди, коли невтерпеж.

Шавах издал глухой досадливый рык. Дело оказалось сложнее, чем он думал. Ладно, Шарки все равно никуда не денется, денек-другой с доносом можно и подождать… Орк повернулся и молча вышел из Канцелярии, не забыв с силой захлопнуть за собой дверь.

***

Саруман уехал. Скрипучая телега подкатила к крыльцу, тяжело переваливаясь на кочках, и Шарки втиснул свой дорожный сундучок меж какими-то тюками и ящиками, тоже отправляющимися в путешествие, после чего втиснулся на повозку сам. На передке сидели дремлющие «козявки», делая вид, будто правят мулами, чуть поодаль за телегой шагал урук, темнокожий, как ночь — кожа у него была еще чернее, чем у соплеменников Гэджа, цвета полированного эбенового дерева. Чуть дальше, за стенами Замка, повозка должна была присоединиться к очередному обозу, идущему на юг с грузом каких-то скобяных и кузнечных изделий. Гэдж брел за этой шаткой колымагой до ворот Крепости, до большого замшелого валуна, покоящегося перед подъемным мостом, — и точно такой же угрюмый, тусклый, обросший мхом камень лежал у него на душе, придавливая к земле своим тяжким весом.

Он опять остался один.

Ему было почти физически плохо. Когда-то, тысячу лет назад, движимый болезненной подростковой спесью, он рьяно боролся за свою, как ему казалось, попранную свободу, отстаивая права на «независимость» и «самостоятельность» в поступках и образе мыслей — а теперь воспоминания об этом не вызывали у него в душе ничего, кроме мимолетного невнятного стыда. Самостоятельности у него в одночасье оказалось хоть отбавляй, но отчего-то она теперь его совершенно не радовала, он бы предпочел, чтобы её было поменьше, а «независимость» почему-то представлялась ныне тождеством не желанной свободы, а постылого одиночества. Даже оставаясь наедине с закосневшими от древности стенами Ортханка, он не чувствовал себя настолько несчастным и покинутым, лишенным если уж не части души, то все равно чего-то очень важного, ценного и необходимого…

Впрочем, тогда все было по-другому. Он был храбр и самонадеян, ничего не боялся и был уверен, что весь мир лежит у его ног: бескрайний, заманчивый, полный неопасных приключений и замечательных открытий, только и ждущий, чтобы его покорили… М-да.

Гэдж вздохнул. Вернулся «домой» и затопил печь, вскипятил воды в чане, приготовил инструменты, которые аккуратный Саруман разложил на полочке в строго определенном порядке. Интересно, мрачно спросил себя орк, как быстро новость о том, что Шарки уехал, распространится по Крепости? И как быстро после этого иссякнет поток ищущих помощи лекаря страдальцев? Или не иссякнет?

Позади чуть слышно скрипнула дверь.

— Э-э…

Гэдж обернулся. На пороге, растерянно оглядываясь, стоял рыжий Шаграх. Держался рукой за левую щеку. Нахмурился, увидев Гэджа.

— Эй, глоб! А где Шарки?

— Нету, — сказал Гэдж мрачно. — Уехал. Я теперь за него.

— Ты? — Рыжий как-то странно кривил лицо, и Гэджу показалось, что Шаграх с трудом удерживает презрительный смех. Но нет: Рыжему явно было не до веселья. Левая щека у него так распухла, что это было видно невооруженным глазом.

— Что с тобой? — небрежно спросил Гэдж. — Зуб заболел?

Шаграх смерил его неприязненным взором.

— А твоё какое дело?

— Давай взгляну, что там у тебя.

Рыжий смотрел подозрительно. В его памяти, видимо, были еще свежи воспоминания о яростной и бесславной (для него) драке, и доверять драгоценный зуб какому-то бешеному «глобу» у него ни малейшего желания не имелось.

— Да пошел ты! — Он показал Гэджу презрительный жест, потом решительно повернулся и шагнул к выходу, собираясь уйти.

— Ну иди, иди, — мстительно сказал Гэдж ему в спину. — Будешь ждать, пока зуб совсем не развалится, и кость не начнет гнить? Вот тогда полезешь на стенку да повоешь от боли, а я послушаю.

Шаграх, чуть помедлив, остановился в дверях. Медленно обернулся. Посмотрел на Гэджа почти с ненавистью.

— Т-ты… Ты! Напугать меня хочешь, да?

— Хочу, — сказал Гэдж. — А что, разве не напугал?

— Я скорее сдохну, чем позволю тебе прикоснуться ко мне грязными лапами, понял!

— Да понял я, понял, — сказал Гэдж устало. — Ну иди и сдохни наконец, а я порадуюсь. Чего ждёшь-то?