Чтение онлайн

Серые осенние дни меж тем шли своим чередом: на следующее утро в лекарской каморке вместо Гарха объявился снага по имени Хурыг — медлительный, ленивый, с маленькими опухшими глазками, неизменно выглядящий так, словно его только что разбудили. Он объяснил, что его прислали Гэджу в помощь — но всё его участие в деле заключалось в том, что он днями напролёт сидел возле печки, кутаясь в рваное одеяло, зевая и шумно сморкаясь на пол, щипая корпию или делая вид, будто перетирает в порошок сухие травы. Он постоянно хотел спать, у него всегда что-то болело — спина/голова/зубы/ноги/руки/пятая точка, — и он поистине упивался своими страданиями, так выразительно охая, корчась, потирая больные места и с такой необычайной красочностью описывая вслух то, как у него ноет сердце, крутит желудок, ломит поясницу и стреляет в пятке, что у Гэджа от этих горестных стонов и воплей немедленно начинало сводить зубы. Он не мог сбежать от Хурыга даже на обходе: повинуясь строгому распоряжению визгуна, снага тенью сопровождал своего подопечного по всей территории Крепости, кряхтя и сгибаясь под тяжестью холщовой сумки (в которой лежали самое большее повязки и корпия, все склянки со снадобьями и инструмент Гэдж таскал при себе), с видом мученика закатывая глаза, постоянно хромая, вздыхая, стеная, как привидение, и разваливаясь на ходу каждую минуту. В конце концов Гэдж взял молоток и заявил, что он более не в силах взирать на нестерпимые страдания бедолаги и готов сей момент прервать их решительной трепанацией его, хурыгова, черепа — и лишь после этого снага наконец заткнулся, и поток его нытья и жалоб иссяк… Впрочем, глазки Хурыга из-под набрякших век стали поблескивать ещё более внимательно и злобно, а его пронырливый взгляд будто прилип к Гэджу и преследовал неотрывно, как кусок глины, припечатавшийся к подошве, так что, даже выходя за водой к колодцу, Гэдж не был уверен, что Хурыг не подсматривает за ним в щель между неплотно закрытыми ставнями. Появление Гарха в таких условиях становилось не только нежелательным, но даже опасным, и предупредить Радагаста о грозящих Росгобелу неприятностях никак не представлялось возможным.

Ну и ладно, с раздражением говорил себе Гэдж, какого лешего я все время об этом думаю? Может, оно и вовсе того не стоит? Я уже хочу перевернуть эту надоевшую жизненную страницу… Для меня отныне начинается совсем иное бытие — здесь, в Дол Гулдуре, в среде своих соплеменников, где я, кажется, делаю успехи в «служении Крепости верой и правдой», где впредь буду иметь интересное и важное дело, которому готов посвятить жизнь, возможность помогать тем, кто в этом нуждается, и несомненно чувствовать себя полезным и даже необходимым… а цена этому благоденствию — всего-навсего небольшое предательство… в сущности, вполне невысокая и приемлемая цена — для крысы-то.

Но отчего-то Гэдж все равно чувствовал себя препаршиво.

Перепуганной мышью, угодившей в настороженную ловушку.

…За ним пришли ночью.

Он не ложился — ждал. Очень уж хитрым и беспокойным был днем взгляд Хурыга, в очень уж злорадной усмешечке он кривил уголки рта, чтобы Гэдж мог не исполниться самых дурных предчувствий. И ничуть не удивился, когда после полуночи в дверь загрохотали тяжёлые кулаки.

На пороге стояли двое уруков. Но это были не Радбуг и не Каграт, а кто именно — Гэдж так и не распознал. Орки прятали физиономии под натянутыми на головы капюшонами дорожных плащей.

— Идём. Тебя ждут.

Во дворах Замка было темно и тихо, только в пыточном подвале мерцал красноватый огонь — то ли вечно голодный Гомба запекал на углях коренья, то ли Мёрд был занят отправлением своих непосредственных палаческих обязанностей. Поправляя на плече сумку и скатку с одеялом, Гэдж тащился сквозь ночь меж двумя спутниками-конвоирами, и на душе его было так же темно и промозгло, как в закоулках Крепости, лишь где-то на краю сознания, в глубоком подвале теплился жидкий трепетный огонек — неверный и красноватый, как свет жаровни в пыточном застенке.

Они шли к Восточным воротам. В подвратном тоннеле, озаренном трепещущим светом факелов, толпились орки — дюжина тёмных фигур в плащах и добротном кожаном облачении; здесь же стояла повозка, запряженная парой мулов. Груз её был накрыт плотной рогожей. Хэлкар — Гэдж узнал его по поблескивающей маске — восседал на огромном вороном коне, который нетерпеливо пофыркивал, приплясывая; с ног до головы закутанный в чёрное одеяние всадник порой протягивал руку и ласково похлопывал скакуна по крутой шее.

— На Северном тракте стоит эльфийская застава, — сказал он негромко. — А попадаться эльфам на глаза нам сейчас не след, поэтому идём к восточным холмам — минуем болота, потом по лесу двинемся к северу. Не подходи близко к коню, — бросил он Гэджу, — голову откусит.

Орки дружно заржали.

— Вперёд! — Назгул тронул поводья, и жеребец потрусил к воротам, помахивая хвостом и цокая подковами по булыжникам. Орки двинулись следом, за ними покатила повозка, за спиной загрохотала, опускаясь, решетка ворот — словно гигантский рот сомкнул челюсти, исторгнув из чрева всё лишнее и неудобоваримое; во всяком случае, Гэдж ещё никогда не чувствовал себя настолько пережеванным и полупереваренным…

***

По стволу павшего дерева вереницей ходили муравьи: огромные, черные, блестящие, будто одетые в доспехи, деловито волокли на своих муравьиных плечах рыжие хвоинки и дохлых гусениц.

Больше ничего примечательного в этой укромной лесной ложбинке не имелось: ни отпечатков ног, ни примятой травы, ни обломанных веток. Если остроухие здесь и были, то постарались исчезнуть, не оставляя следов. Каграт досадливо тёр кулаком подбородок: они рыскали по этому участку леса с утра, но так ничего и не нашли, хотя Баухур клялся, что именно здесь давеча при лунном свете видел эльфа в плаще и доспехе… Впрочем, Баухур видел много чего интересного при лунном свете; ладно, раздраженно сказал себе Каграт, если я сейчас вернусь в лагерь и с изумлением обнаружу, что во фляге Баухура вновь булькает отнюдь не вода…

— Смотри-ка, — прошептал Радбуг беззвучно, одними губами.

Каграт сначала не понял, куда он показывает, потом пригляделся пристальнее: один из черных муравьев тащил на хребте не травинку и не дохлую бабочку — хлебную крошку. И хлеб этот был не плотная и серая, как замазка, пресная галета из Дол Гулдура — рассыпчатый золотисто-желтый эльфийский лембас. Каграт яростно раздавил муравья в черный комочек и потёр добытую крошку между пальцами — она ещё даже не зачерствела.

— Свеженькая, — пробормотал Радбуг. Значит, Баухур не лгал…

«Виу-у-вью», — негромко послышалось чуть в отдалении. «Тью-ви-ти-и». Это, посвистывая в птичий манок, подавал сигнал Гаурр, ушедший чуть дальше в сторону леса. Каграт и Радбуг, прячась за полуосыпавшимися кустами, подобрались ближе: Гаурр, крепкий жилистый орк с широким лягушачьим ртом и кривыми, как покосившийся частокол, гнилыми зубами, осторожно указал на едва заметный отпечаток сапога на берегу неглубокого ручейка — его можно было бы и вовсе не заметить, приняв за естественную неровность почвы, если не искать целенаправленно: видимо, тот, кто подходил к ручью, нечаянно оступился или соскользнул с коряги, и его остроносый сапожок оставил в мягкой влажной земле крохотную лунку.

Каграт послюнил палец, приложил его к отпечатку: земля почти не липла. След был недавний.

— Не больше суток, — заметил Радбуг.

— Связные, вестимо, шастают тут… у остроухих дозор где-то на дороге, — прохрипел Гаурр. Одна ноздря у него была разорвана, и из носа периодически что-то текло; он то и дело утирал физиономию рукавом грязной куртки. — В лес ушёл, гад.

— Осмотримся. Может, удастся напасть на след. — Каграт смахнул с лица невидимую паутинку и яростно сплюнул. — Ненавижу лес!

Они отошли от ручья чуть дальше в заросли дружинника и теперь, таясь и осматриваясь, пробирались через подлесок на некотором расстоянии друг от друга: Каграт — ближе к берегу ручья, Радбуг — в двух десятках ярдов левее, Гаурр — подавшись дальше в лес. Каграт обратился в саму наблюдательность и внимание: если эльфы действительно ходили здесь по некой им одной ведомой тропе, то какие-то следы на берегу ручья вполне могли бы и отыскаться…

Орку повезло: чуть поодаль он заметил пару надломанных былинок метлицы. Растения еще не настолько высохли, чтобы можно было считать, что пушистые венчики не выдержали легкого ветерка или собственной тяжести. Возможно, их зацепил олень или кабан, спускавшийся к водопою… но звериных следов поблизости не имелось, и Каграт внутренне подобрался. Дальше он продвигался чуть ли не на четвереньках, останавливаясь на каждом шагу, внимательно оглядывая окрестности и втягивая носом воздух, впитывая всем телом этот сырой лес, терпкий аромат хвои и прелых листьев, стараясь уловить едва заметный, отличный от лесных запахов эльфийский дух — и чуть дальше обнаружил камешек, сместившийся со своего крохотного ложа, а, спустившись к берегу ручья, нашел еще один едва заметный след — потертость на боку мшистого валуна: кто-то здесь прыгал через ручей, и чья-то нога неосторожно соскользнула с прибрежного камня.