Чтение онлайн

— Ты пока ничем не доказал мне обратного, Гэдж. И ты не сможешь выйти из Фангорна без меня, а возвращаться в Изенгард мне сейчас неохота, да уже и не с руки… так что придется тебе, дружище, покамест терпеть мое унылое общество, хочешь ты этого или нет. И, как бы там ни было, но Саруману или его посланнику я должен передать тебя целым и невредимым, раз уж… меня вновь угораздило тебя спасти и взвалить на себя такую ответственность.

Гэдж молчал, изучая взглядом носки своих сапог, судорожно глотая обиду, горечь и негодование, комом вставшие поперек горла. Как-то не так он себе это представлял… Ну, конечно! Не спутником Гэндальф его полагает, не партнером, не равным себе, а — так… сущим неразумным младенцем. Или, паче того — обыкновенной бессловесной посылкой, которую следует благополучно доставить по адресу и «передать» Саруману! Ну да, разумеется… ничего удивительного. Ведь бесстрашным и бывалым воином Гэдж себя перед магом и впрямь не показал… да и нелепо было не признавать очевидную истину: через проклятый колдовской Фангорн ему в одиночку, без волшебника, и в самом деле не пройти, об этом даже думать сейчас глупо, не то что с этим спорить…

Но лес не бесконечен. За границей Фангорна перед Гэджем откроются новые, совсем иные просторы. А вместе с ними — наверняка и новые возможности, о которых Гэндальфу знать вовсе не обязательно…

Но волшебник как будто прочитал его мысли:

— Увы, мой юный друг. Боюсь, ты на самом деле довольно плохо представляешь себе, во что хочешь ввязаться.

— Да не стану я вам обузой, мастер Гэндальф, не бойтесь. — Гэдж рывком поднял голову. — Я сам умею и стряпать, и костер разводить, и находить всякие съедобные грибы-ягоды, и… и постоять за себя, если вдруг потребуется…

Волшебник устало поморщился.

— Я не это имел в виду. Просто иной раз всякие малоприятные неожиданности, Гэдж, могут подстерегать нас не только снаружи, в окружающем мире, но и… внутри нас самих. Знаешь что, — в глазах его вновь что-то лукаво блеснуло, — раз уж нам предстоит провести в обществе друг друга не один день, предлагаю сразу выложить о себе всё начистоту, предъявить во всеуслышание все свои изъяны и недостатки, дабы впоследствии избежать взаимного непонимания. Во-первых, я должен тебя предупредить — я все-таки привык странствовать в одиночестве, и потому порой могу быть угрюмым, замкнутым и довольно-таки нелюдимым медведем. Во-вторых, я не терплю глупых расспросов. В-третьих, я частенько раздражаюсь по пустякам, могу быть мрачным и твердолобым, да и в целом характер у меня далеко не сахарный. В-четвертых, я… ну, в общем, некоторые утверждают, что шуток я не понимаю и шутить не умею, и вообще понятие о смешном и не-смешном у меня довольно своеобразное. В-пятых… ладно, хватит с тебя, пожалуй. Лучше скажи, чем ты можешь меня порадовать, мой дорогой.

— Я ленивый и упрямый, — поразмыслив, пробурчал Гэдж. — Немного, как говорит Гарх, не от мира сего. Иногда витаю в облаках… Ну и вообще временами могу вести себя как дурак.

— Ну уж этого, боюсь, любому трудно избежать, дружище.

Волшебник смотрел на орка, чуть посмеиваясь, и в голове Гэджа невольно мелькнула мысль: странный он все-таки, этот Гэндальф… Вроде простой и понятный, как полено, и тем не менее есть в нем что-то этакое загадочное, словно потаённое ядрышко под крепкой неказистой скорлупой… нет, не так — словно диковинный «чудик» из шкатулки с секретом: никогда не угадаешь, как и в какой неожиданный момент он выпрыгнет наружу… Впрочем, волшебники — они все такие. Причастные.

— Ну ладно, значит, решено — ты идешь со мной… до поры до времени. — Маг решительно хлопнул ладонью по колену — словно поставил в разговоре последнюю точку. — Теперь насчет письма… я напишу его завтра на рассвете. Да и тебе, Гэдж, я думаю, не мешало бы черкнуть своему учителю пару строк.

— Зачем? Наверно, вы и без меня все очень хорошо ему растолкуете, мастер Гэндальф.

— И все же, я полагаю, он будет рад получить весточку именно от тебя… Верно, Гарх?

— Пишите, пишите, — сердито пробурчал ворон. — Только на меня и мои крылышки не рассчитывайте. Староват я стал для того, чтобы таскать почту в Гондор, уж не обессудьте.

— О Гондоре пока речи нет. Отнесешь послание в Изенгард, Бальдору, а уж он сам отправит в Минас-Тирит гонца или почтового голубя — в общем, что сочтет более надежным. Пусть Саруман пришлет мне ответ в… м-м… ну, скажем, трактир «Рыжий бык» в Делле — есть такой городок в Истемнете, на берегу реки Лимлайт… Полагаю, мы с Гэджем окажемся там аккурат через пару недель. Запомнил? Ничего не перепутаешь, я надеюсь? Ну, вот и ладненько…

Лесная тропа была покрыта толстым слоем песка, из которого торчали, будто осиные жала, порыжелые опавшие хвоинки. Иногда её пересекали узловатые корни деревьев, иногда — муравьиные стёжки, иной раз она была прямой и удобной, а порой начинала позволять себе какие-то неожиданные вольности, водила путников зигзагами и кругами, внезапно обрывалась где-нибудь на болотистой проплешине, или упиралась в речушку, или заканчивалась в дремучих дебрях колючих безымянных кустов… «М-да, похоже, Фангорн сегодня не в духе», — задумчиво говорил Гэндальф в таких случаях и, покачивая головой, тяжело опирался на верный, до блеска отполированный прикосновениями его рук деревянный посох.

И все же теперь лес не казался Гэджу страшным, мрачным или враждебным, разве что слегка настороженным — как хозяин дома, не знающий, чего ждать от незваных гостей, но все же старающийся быть радушным и дружелюбным. Фангорн был исполнен покоя, умиротворения и тишины — особенной, лесной тишины, шелестящей, душистой, торжественной, нарушать которую казалось чуть ли не кощунством; под эту тишину легко дышалось и думалось, её можно было вдыхать, как воздух, и вдоволь наполняться ею до краев. Даже Гэдж подпал под действие этих благотворных лесных чар, а уж Гэндальф и вовсе чувствовал себя здесь, как дома. Размеренным неторопливым шагом маг брёл по тропе, погруженный в раздумья, хмурясь или улыбаясь каким-то своим мыслям, порой что-то негромко напевая под нос — брел, счастливый в своём одиночестве. Выходки и капризы лесной дороги его нисколько не утомляли, скорее забавляли, как шалости озорного, но, в целом, славного мальчишки, и, по милости тропы внезапно оказавшись в глухом овраге или на краю обросшего камышом комариного болотца, он не выказывал ни удивления, ни досады, ни, тем паче, раздражения или недовольства. Порой, замечал Гэдж, проходя мимо какого-нибудь древнего, неохватного, покрытого плетями белесого мха дерева-исполина, Гэндальф приостанавливался и приветливо хлопал ветерана по бурой, поседевшей от времени морщинистой коре, словно радуясь встрече с давним добрым товарищем. В такие моменты волшебник более, чем когда бы то ни было, казался погруженным в себя, и Гэдж не рисковал приставать к нему с расспросами и докучными разговорами, памятуя о том, что Гэндальф не приветствует пустой болтовни: в словах волшебник был так же сдержан, как в еде и одежде, привыкнув довольствоваться лишь самым необходимым.

— Много говорить — вовсе не значит много сказать, Гэдж, — объяснял он спутнику. — И потом я… слушаю. Слушаю Лес. А чтобы слышать других, самому следует помалкивать… Вот так-то, дружище.

Гэдж, глядя на волшебника, тоже пытался «слушать лес» чуть ли не до звона в ушах, но, кроме шелеста листвы под ветром, скрипа старых сосен, жужжания насекомых, да беспечного щебетания птиц в кронах деревьев так и не уловил в загадочной лесной жизни ничего более особенного и значительного. Видимо, сказал он себе, тут следовало быть на короткой ноге с «непостижимыми тайнами Эа» или хотя бы с «великим Равновесием сил» — и благополучно решил больше этим вопросом не заморачиваться.

Ближе к полудню, когда солнце начинало припекать уж очень настойчиво, путники находили невдалеке от тропы какую-нибудь уютную полянку и останавливались на привал. Ожидая, пока закипит вода в котелке, Гэндальф, скрестив ноги, садился на траву возле костра, доставал из сумки очередную поделку и принимался за работу, и, подвластная неведомой магии резчика, под руками волшебника из невзрачного, искривленного древесного сучка на свет рождались то лошадка, то куколка, то гном в забавном островерхом капюшоне, то мордочка потешного лупоглазого котенка. Но больше всего Гэджу нравились крохотные, величиной не больше перепелиного яйца шкатулочки, которые Гэндальф еще умудрялся как-то украшать простенькой резьбой — без волшебства, наверное, здесь вряд ли обходилось. Крышечка такой шкатулочки скреплялась с нижней частью кусочком коры, оставленным аккурат для этой цели, а положенный внутрь маленький камешек каждый раз оборачивался чем-нибудь удивительным: цветком, или ягодкой земляники, или ярким пятнистым жучком, или радужным гладышем, или бусинкой, или костяной пуговицей… Очаровательное волшебство этих непредсказуемых превращений Гэджа пленяло из раза в раз; Гэндальф, наблюдая за ним, только довольно щурил глаза и беззвучно посмеивался:

— Право, Гэдж! Мне казалось, ты уже вышел из того возраста, в котором обычно доставляет удовольствие игра в бирюльки.

— Ну… ага. Только очень уж занятные штуки эти шкатулочки! Они, конечно, заколдованы, правда?

— Разумеется. Впрочем, и остальные игрушки тоже далеко не такие простые, какими кажутся на первый взгляд.

— Они… вроде моего кинжала, так?

— Да, Гэдж.

Булькало незатейливое варево в котелке, на одной ноте занудливо звенели комары, квакала в ближайшей канаве особенно бойкая лягушка, пахло дымом, пригоревшим просом, травяным чаем, сосновой смолой… После незатейливого обеда, состоящего из неизменной похлебки, сухарей и вяленого мяса, Гэндальф, как правило, заползал под какой-нибудь куст, чтобы вздремнуть там пару часов, пережидая самую жаркую пору дня, и в это время Гэдж был предоставлен самому себе и мог заниматься, чем душе угодно: рыскать неподалеку в поисках ягод и птичьих гнезд, или ловить ящериц, или просто лежать в траве, наблюдая, как муравьи суетятся вокруг дохлой гусеницы, или как басовито гундосит над чашечками цветков трудолюбивый полосатый шмель… Но чаще он устраивался поудобнее возле костра и, грызя горьковатую сосновую веточку, доставал из сумки чернильницу, а из-за пазухи — перевязанную бечевкой пачку бумажных листов. Несмотря на некоторое болезненное падение с высоты своего самомнения, воин Анориэль по-прежнему жил, здравствовал и даже иногда желал приключаться — в своем полном выдуманных опасностей выдуманном мире… «Однажды, — высунув от усердия кончик языка, тщательно выводил Гэдж буквы на хрустящем желтоватом листе, — темным и вьюжным вечером Анориэль заблудился в горах. Он шел вперед быстро и бесстрашно, и внезапно…». Тут Гэджа одолевали сомнения: «…и внезапно провалился в ледяную яму сорока локтей в ширину, не заметить которую мог бы только законченный болван»? Это звучало как-то не слишком достойно для такого бывалого воина, как бравый Анориэль, поэтому, поразмыслив, Гэдж милостиво заменял «провалился в яму» на «обнаружил глубокую пещеру, вход в которую был скрыт за грудой камней». Разумеется, после такого многообещающего начала в пещере просто обязан был обитать дракон — жадный, жестокий, хитрый — или какое-нибудь другое, не менее лютое и опасное чудовище: огромный свирепый волколак, или мерзкий скользкий черво-оборотень, или даже бывший эльфийский принц (жертва дворцовых интриг и/или несчастной любви) с разбитым сердцем (а то и затылком), ударившийся в мрачное и постылое, но зато такое неописуемо гордое одиночество… Или, в конце концов, какое-нибудь страшилище попроще, которых Гэдж силой своего воображения выводил пачками и которые все, как один, отличались обилием зубов/клыков и конечностей/щупалец, а также отменным физическим развитием в ущерб умственному (орк наивно полагал, что нагромождение мускулов совершенно не подразумевает наличия развитого сознания). Вот и сегодня он сидел и размышлял, сколькими когтистыми конечностями следует обеспечить очередное ужасное чудовище — восемью, или все-таки хватит с него шести? — как вдруг явственно почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд — взгляд, исходящий из леса.