Чтение онлайн

Псих крутанул барабан, потом резко, не глядя, остановил, вернул на место, взвел курок и, перехватив револьвер за дуло, протянул Даниле:

– Бери.

Данила взял. Осторожно – а ну как заберет? Не забрал. Точно псих, сам оружие дал.

– Ты подумай, Данька… можно я тебя буду Данькой называть? Так вот, Данька, у меня – полная обойма, а у тебя – один заряд из семи. Я стреляю – ты умираешь, ты стреляешь и… как повезет. Я предлагаю поступить иначе. Сначала ты, потом я… и снова ты… до финала. Пусть Бог рассудит, кто из нас прав.

– А почему я первый?

– Потому что у меня аргумент, – Олег Никитович продемонстрировал пистолет. – Давай, Данька, не тяни. Ты ж не трус, верно? Не слабак? Плакать и умолять не станешь?

Не станет. Не трус он и не слабак, он докажет, хотя бы этому психу докажет.

Рукоятка револьвера скользит в ладони – руки вспотели, и спина тоже, в подмышках щекотно. Страшно, вот так взять и самому себе… а мент смотрит, улыбается, не торопит.

– На самом деле лучше, если дуло в рот засунуть… ну, на крайний случай в висок целиться. Ты же не хочешь умирать долго?

Данила вообще умирать не хочет, а рука сама, точно чужая, подымается, и дуло, упершееся в висок, неприятно холодит.

– Молодец, а теперь давай, не тяни, всего-то и осталось, что на спусковой крючок нажать. Давай посчитаем, чтоб на раз-два-три… Раз.

Локоть дрожит, и рука тоже, и дуло у виска пляшет. Страшно. Мамочки, до чего страшно… он не хочет, чтоб вот так… он, Данила, трус…

– Два…

Не трус. Докажет… во рту сухо, сердце стучит, как оглашенное, вот-вот через глотку выпрыгнет или прям в груди разорвется.

– Три…

Палец сам соскользнул, и спусковой крючок поддался, поехал вниз… сухой щелчок, и ничего. Ничего! Живой! Он, Данила, живой!

– Твою мать, повезло, – со странной веселостью произнес Олег Никитович. – В первый раз вижу, чтоб повезло. Но ничего, мы ведь только начали, правда? Давай повторим эксперимент.

– Повторим? Это ж нечестно! Ты говорил, ты… – Данила хотел закричать, но пересохшее со страху горло выдавало слабый сип.

– А ты поверил? В этом мире никому нельзя верить, Данька… никому и никогда.

Никогда прежде он не оказывался в настолько сложной ситуации. И дело даже не в том, что дверь заперта, а ломать ее вроде как повода нет. С другой же стороны, можно, конечно, и без повода. Но, во-первых, дверь солидная, такую ударом ноги не вышибить, ну а во-вторых, малейший шум, и Гаврик, чертов сукин сын Гаврик, убьет мальчишку.

И если ничего не делать, он тоже убьет мальчишку.

А на окнах решетки… старый трюк с соседкой вряд ли пройдет, Гаврик – хитрая сволочь, не купится, но не стоять же, гадая, что ж происходит там, за запертою дверью.

Самого хозяина квартиры Руслан не узнал и пропустил бы, если б тот, завидев Руслана, не шарахнулся в сторону.

– В-вы? Уже? К-ко мне?

Он заикался и отступал вниз, ступенька за ступенькой. Рука на перилах дрожала, и воротник рубашки, вызывающе расстегнутой и некрасиво мятой, тоже дрожал.

– Я. К вам. – Руслан обрадовался. А тип почему-то сник.

– Судьба, значит. Бог так рассудил.

Бог? Да какая разница, Бог, дьявол, английские фэйри или толкиеновские эльфы послали сюда Ористова, главное, что у него есть ключи.

– Давайте, – Руслан протянул руку. И Константин Сергеевич тоже протянул. Руки. Обе. Будто под наручники.

Псих. Твою мать, еще один псих на Русланову голову.

– Ключи дай. От квартиры.

– Зачем? А… обыскивать будете, – он неловко шарил по карманам, и это выводило из себя. Нарочно, что ли? Наконец связка нашлась.

– Вот, это от верхнего замка. Это от нижнего. А мне что делать?

– Тут сиди.

Константин кивнул, присел было на ступеньку, потом поднялся и вежливо шепотом спросил:

– А можно я не тут? Можно во дворе? На воздухе?

Можно. Все что угодно можно, лишь бы не мешал. Дверь была заперта на один замок, верхний, два поворота ключа, легкое нажатие на ручку, и она открылась, к счастью бесшумно. Руслан немного постоял на пороге, привыкая к сумраку внутри квартиры. Вспомнить, нужно вспомнить, где и что стояло. Справа, кажется, стойка для обуви – не задеть бы ненароком. А слева подставка для зонтиков… вот она, черный силуэт на фоне серой стены. И снова дверь и узкая полоса света, какого-то робкого, хрупкого, полустертого темнотой.

– Повторим? Это ж нечестно! Ты говорил, ты… – ломкий голос, злой, обиженный.

– А ты поверил? В этом мире никому нельзя верить, Данька… никому и никогда.

Это точно, никому и никогда. Разве что собакам, но уж точно не людям. Руслан толкнул дверь и громко, сколько хватило глотки, рявкнул:

– Стоять! Оружие на пол!

– А, командир, ты, что ли? А орешь чего? – Гаврик улыбался, широко и радостно, а Гавриков пистолет упирался в бритый мальчишкин затылок. – Не надо орать, лучше давай по-дружески проблему решим. А про оружие ты верно сказал, давай на пол, не то разговору не получится. Обидно будет, если разговору не получится, правда?

Твою ж мать! Ну что за день сегодня такой? Руслан, нагнувшись, положил пистолет.

 – Итак, Сергей Аполлонович, будьте добры, расскажите о той подрывной деятельности, которую вели, хитростью внедрившись в ряды ОГПУ? – Фильский, присев на край стола, протирал носовым платком стекла очков.

Допрос этот длился четвертый час кряду, признаться, поначалу я решил, будто возникло недоразумение, все ж таки биография моя не совсем вписывалась в нынешние каноны, ни рабочее-крестьянским происхождением, ни участием в революции либо гражданской войне в рядах Красной армии я похвастать не мог. Однако же надеялся, что годы безупречной службы станут достаточным подтверждением моей лояльности.

 – То есть вы утверждаете, что работать здесь не желали? – Фильский прищурился. – Тогда почему не отказались? И почему не желали? Вы не были согласны с политикой, которую провозгласило государство и товарищ Сталин?

Я отвечал, по третьему или по четвертому кругу… я пытался объяснить, уже понимая, что никакой ошибки не было, что Никита попросту отдал меня в качестве откупной жертвы, сохраняя собственную шкуру.

 – Как вы объясните следующие факты, – Фильский зашуршал бумагами. – Вот, к примеру, службу в госпитале, где, по показаниям свидетелей, имели тесные дружеские отношения с Харыгиным Федором Николаевичем, впоследствии осужденным за многочисленные преступления против Советской власти и народа? И смерть товарища Озерцовой Оксаны Евгеньевны фактически сразу после свадьбы с Озерцовым Никитой Александровичем?