Чтение онлайн

Грозная стая способна разорвать на клочки любого, любого критика, любого поэта, любого не согласного со стаей журналиста, писателя, мыслителя. За небольшим исключением пресса осуществляет бесцеремонный и нахрапистый диктат. Пора создать широкую и представительную комиссию по расследованию ее деятельности и ее генородственных переплетений, полонивших наше общественное мнение... Мало ли в свое время Ю. Черниченко топтали? Забыл — топчет насмерть иных!.. Затоптал Осташвили. Не отмоется.

Появилась даже у определенных “местечковых пролетариев” тоска по дворянской крови. Им совестно “происходить” из крестьян и рабочих. А Глушкову лопухи очаровывают? Деревня.

Новоявленные дворяне подсматривают себе виллы под Римом и Вашингтоном, рыночно гогоча над несчастными трудящимися, готовясь скупать сокровища и территории... Новоявленные дворяне давно объединились в могучий деспотический клан, а мылишь начинаем замечать их. То в Киеве они — дворяне, то в Москве они — у штурвала прессы, то в Израиле они — обожаемые соотечественники, как в эпиграмме:

Он в Киеве был дворянин,

В Москве — воинственный раввин,

Вот что такое — клизма

В эпоху плюрализма!..

Невозможно молчать, и преступно молчать, когда за честное слово твой собрат, да и ты сам подвергаешься осмеянию, клевете, позору, циничному ветхозаветному яду...

Ты, дорогой читатель, не будь равнодушным, не стой в стороне, не отдавай на поругание тех, кто бьется за тебя, за твоих детей, за землю твою родную, не отдавай! Только вместе мы возмужаем и подобреем, вместе отодвинем удушливую мглу.

Не отдавай!..

1989-1990

СВОИ ЧУЖИЕ

Валентин СорокинЕсенин и Маяковский!.. Маяковский и Есенин!..

Ничего нет гнуснее, чем гнусно подтасовывать мамонтовы страсти под свою литературную паутину. Но паутина — паутина. А мамонт — мамонт. Паутина — пауку. А мамонт — вечности, легенде. Да и соловья хрипунами не переплюнуть: горло прокурено...

Замени-ка собою есенинское, храмовое, исповедальное:

Не ругайтесь. Такое дело!

Не торговец я на слова.

Запрокинулась и отяжелела

Золотая моя голова.

А Маяковский? Прямой, открытый, отважный искренностью, доступностью, корневитостью:

Я -

дедам казак,

другим -

сечевик,

А по рожденью

грузин.

Род Маяковских — благородный русский род. Офицерские погоны на государственном мундире лесничего Владимира Константиновича Маяковского, отца поэта, посверкивали демократично, иначе не появился бы под крышей их дома такой горлан-бунтарь, глазастый и неукротимый! А мать? А сестры? Лица умные, есть в них что-то от самопожертвования витязей, наших былинных защитников. Все Маяковские — люди орлиного поведения!

Владимир Маяковский — не бронепоезд, рокочущий лишь по рельсам, однажды на них накатившись:

Я вышел на площадь,

выжженный квартал

надел на голову, как рыжий парик.

Людям страшно — у меня изо рта

шевелит ногами непрожеванный крик.

Мне не раз приходилось объяснять, почему нельзя, вредно “ссорить” Владимира Маяковского и Сергея Есенина, разделять их, отрывать друг от друга, и почему нельзя вредно упрекать их в “податливости”. Одна эпоха. Одна Революция, одно страдание. Один народ. Живые, они прекрасно смотрелись в нашей стране, среди нашего народа, действительно — бессмертные!.. Но не податливые к властям, а прозорливые:

Их давно уже нет на свете.

Месяц на простом погосте

На крестах лучами метит,

Что и мы придем к ним в гости,

Что и мы, отжив тревоги,

Перейдем под эти кущи.

Все волнистые дороги

Только радость льют живущим.

Есть в них, в Есенине и в Маяковском, удивительное чувство, чувство, ранящее тебя пронзительным обязательством перед страной, перед самим собою.

Не умели они, приезжая в Америку, вздыхать: “Мы — самые квелые, мы — самые несчастно-затюканные, мы — самые неряшливые и замурзанные!”

Да, действительно, вроде рокочущего вулкана, извергая красные гранитные глыбы стихов и поэм, Владимир Маяковский находил час и день для насмешек, для едкой иронии, для беспощадной сатиры.

В стихотворении “Американские русские” Маяковский рисует нам охотников сыто путешествовать. Охотники той, минувшей эпохи, а всмотришься — наши диссиденты:

“Петров Капланом за пуговицу пойман. Штаны залатаны, как балканская карта. “Я вам, сэр, назначаю апойнтман. Вы знаете, кажется, мой апартман? Тудой пройдете четыре блока, потом сюдой дадите крен. А если стрикара набита, около можете взять подземный трен. Возьмите с меньянем пересядки тикет и прите спокойно, будто в телеге. Слезайте на корнере у дроге ликет, а мне уж и пинту принс бутлегер. Приходите ровно в севен оклок, — одни свои: жена да бордер. А с джабом завозитесь в течение дня или раздумаете вовсе — тогда обязательно отзвоните меня. Я буду в офисе”.

“Гуд бай!” — разнеслось окрест и кануло ветру в свист. Мистер Петров пошел Яа Вест, а мистер Каплан — на Ист. Здесь, извольте видеть, “джаб”, а дома “пуп” на “пус”. С насыпи язык летит на полном пуске. Скоро очень образованный француз будет кое-что соображать по-русски. Горланит по этой Америке самой стоязыкий народ-оголтец. Уж если Одесса — Одесса-мама, то Нью-Йорк — Одесса-отец”.

И “тудой”, “судой”, и “меняньем пересядки”, как “Он на торговой даст, будь здоров”, — Галича или Высоцкого “Мишка Шифман башковит, — у него предвиденье”, знакомо до тоски...