Чтение онлайн

Дни Ягоды были сочтены. 31 марта ЦК ВКП (б) утвердил предложение Политбюро об исключении Генриха Ягоды из партии и последующем аресте. 5 апреля экс-генерального комиссара госбезопасности доставили в тюрьму на Лубянке.

Началась чистка НКВД. 

Главное управление госбезопасности реорганизовали еще в ноябре 1936-го. Снятого с должности начальника Особого отдела Марка Гая перевели в Иркутск начальником УНКВД Восточно-Сибирского края. Военную контрразведку — 5-й отдел — Ежов поручил преданному ему Израилю Леплевскому, бывшему наркому внутренних дел Белоруссии. Политическую контрразведку выделили в 3-й отдел под началом Льва Миронова, до того шесть лет руководившего Экономическим отделом ОПТУ [25] . В марте 1937 года, после пленума ЦК ВКП(б), Миронов подготовил приказ «О задачах третьих отделов государственной безопасности». Начальникам контрразведывательных структур всех уровней разъяснялось, что на территории СССР действуют германская, польская и японская разведки, создавшие огромное количество резидентур и обширное антисоветское подполье. «Мы не знаем, где имеются и кто входит в состав созданных контрреволюционных организаций, вследствие чего не можем в нужный момент их ликвидировать». Для выявления предателей, заговорщиков и шпионов предписывалось пристально следить за живущими в СССР немцами, поляками и корейцами, «харбинцами» (бывший персонал КВЖД), политэмигрантами, лицами, обучавшимися и длительное время работавшими за границей, бывшими «белыми», членами запрещенных политических партий и т.д. {148} .

Сотрудник для особых поручений ГУГБ Роман Ким подпадал сразу под три признака подозрительности. Не говоря уже о постоянных контактах с «представителями Японии».

Поздним вечером 2 апреля 1937 года черная эмка направилась с Лубянки ко 2-му Троицкому переулку.

Они пришли вчетвером.

Михаил Горб — воспитанник Артузова, старший майор госбезопасности, заместитель начальника 3-го отдела. Павел Калнин — лейтенант, оперуполномоченный 6-го отделения; вместе с ним Ким проводил некоторые операции, вместе их награждали орденами Красной Звезды. Капитан Соколов — заместитель начальника 2-го отделения 3-го отдела. Четвертый, неизвестный Киму, представился как сотрудник Оперативного отдела Шошин. Вслед за людьми в фуражках прошел в квартиру знакомый служащий из домоуправления — понятой, весь напряженный от страха.

Соколов предъявил ордер на арест, подписанный начальником ГУГБ Аграновым. Основания не указывались. Обыск провели быстро, говорили мало. Марианна жалась в углу и с отрешенностью смотрела на происходящее. Изъяли служебный браунинг и наградное оружие, патроны, орден и почетный знак чекиста, набили лежавший на стуле портфель Кима разной перепиской и книгами на японском языке. И еще зачем-то прихватили золотые наручные часики, которые он привез в подарок жене из заграничной командировки.

Попросили заложить руки за спину, надели наручники и увели.

А Вива Ким спокойно спал в соседней комнате. Шум не потревожил его.

Лефортовская тюрьма. 7 апреля 1937 года.

— Кто бы мог подумать, Роман Николаевич, что мы встретимся в таком месте…

Оперуполномоченный Верховин смотрел пристально, холодно. Ким хорошо помнил, как он однажды захотел отличиться и завербовал Итагаки — делопроизводителя японского посольства. Ким предупреждал, что Итагаки на плохом счету у начальства из-за сожительства с русской женщиной. Вскоре делопроизводителя без явных причин отозвали в Токио, и вербовка провалилась. Верховин, конечно же, не забыл об этом. А теперь ас контрразведки сидит перед ним как арестант.

— В каких взаимоотношениях находился ваш отец с разведчиком Ватанабе — работником генерального японского консульства во Владивостоке?

Ким ни одним движением лицевого мускула не выдал удивления: вот как, в его прошлом покопались. Теперь любое событие в его жизни, любой факт биографии может свидетельствовать против него. Смотря как повернуть и посмотреть. Вспомнился вдруг рассказ Акутагавы, который он когда-то перевел: каждый участник и жертва преступления настолько уверенно и детально описывают обстоятельства убийства, что каждого же можно обвинить.

— Я лично не знаю, был ли мой отец кем-либо завербован — Ватанабе или каким-то другим лицом. Он был крупным коммерсантом и вследствие этого располагал обширными связями во Владивостоке. Ватанабе оказал ему содействие в устройстве меня на учебу в японский колледж. О том, что Ватанабе связан с японской разведкой, я документально удостоверился лишь на работе в органах ОГПУ — НКВД. Допускаю, что посещая дом моего отца, он ставил целью заводить нужные ему связи, получать интересующие сведения, намечать объекты вербовок.

— Кто такой Сугиура Рюкичи?

— Знакомый моего отца по коммерческим делам. Поскольку не японцев в колледж не принимали, с согласия отца он усыновил меня, когда я приехал в Токио, и помог поступить в колледж. Я принял фамилию Сугиура.

— Вы встречались с ним после того, как уехали из Японии?

— Да, мельком в 1920 или 1921 году во Владивостоке, когда он посещал отца вместе с Танака Косаку, студентом коммерческого института, учившимся за счет Сугиура. Танака ныне коммерческий атташе японского посольства в Москве.

— Когда вы подтверждали свое японское подданство?

— В 1919 году, намереваясь избежать службы в колчаковской армии.

— Когда официально оформили советское гражданство?

— В 1935 году. Подал заявление во ВЦИК. Но советское удостоверение личности я имел до поступления на работу в органы ОГПУ — НКВД {149} . [26]

Компрометирующих материалов на Кима еще нет, но они усиленно ищутся. 10 апреля одна из его агенток — Валентина Гирбусова, привлекавшаяся к «освещению японского корреспондента Маруяма», признается: Ким «иногда в отношении меня допускал вольности, переходящие за служебные рамки (поцелуи)», а в июне 1936 года пригласил провести с ним отпуск в доме отдыха НКВД. Согласилась, но была там один день, поскольку опять «допустил вольности» — позвал на коньяк вечером на балконе {150} . Нашлось и еще кое-что. Однако ход этим материалам и показаниям Кима дали не сразу.

Нежданно-негаданно арестованный понадобился чекистам по своей специальности.

20 апреля 1937 года нарком внутренних дел Ежов отправил наркому обороны Ворошилову спецсообщение с пометкой «Лично». На архивном оригинале документа есть резолюция Ворошилова от 21 апреля: «Доложено. Решения приняты, проследить. К. В.». «Доложено» — несомненно, товарищу Сталину.

«3-м отделом ГУГБ сфотографирован документ на японском языке, идущий транзитом из Польши в Японию диппочтой и исходящий от японского военного атташе в Польше — Савада Сигеру, в адрес лично начальника Главного управления Генерального штаба Японии Накадзима Тецудзо», — сообщал Николай Ежов. Еще на исходе 1920-х годов чекисты наладили перлюстрацию японской дипломатической переписки, доставлявшейся из Москвы во Владивосток и обратно по железной дороге в специальных вализах без сопровождения. В одном из вагонов почтового поезда была оборудована спецлаборатория: вализы вскрывали, документы фотографировали и пакеты вновь запечатывали соответственно изначальному виду{151}. Однако очередная перлюстрация в апреле 1937 года удалась лишь наполовину.

Качество фотокопии письма, адресованного начальнику Главного управления Генштаба Японии, оказалось настолько плохим, что сотрудники ГУГБ не смогли сделать перевод. Тогда новый замначальника 3-го отдела ГУГБ Александр Минаев (под началом Миронова он работал в Экономическом отделе) отправил начальника 7-го отделения 3-го отдела Михаила Соколова в Лефортовскую тюрьму с поручением показать текст Роману Киму. Роман Николаевич опознал почерк помощника военного атташе Японии в Польше Арао — прежде ему приходилось читать написанные им документы. Ким сумел расшифровать текст: «Об установлении связи с видным советским деятелем. 12 апреля 1937 года. Военный атташе в Польше Савада Сигеру. По вопросу, указанному в заголовке, удалось установить связь с тайным посланцем маршала Красной армии Тухачевского. Суть беседы заключалась в том, чтобы обсудить (2 иероглифа и один знак непонятны) относительно известного Вам тайного посланца от Красной армии № 304».

Четверть века спустя Соколов рассказал комиссии Президиума ЦК КПСС, пересматривавшей дела военачальников, расстрелянных в 1937 году: «этот документ Киму удалось расшифровать после двух-трех визитов к нему. Ким был крайне возбужден, когда сообщил, что в документе маршал Тухачевский упоминается как иностранный разведчик». Сам Роман Николаевич подтвердил, что в апреле 1937-го Соколов, сославшись на приказание наркома Ежова, поручил ему перевод японского документа. Выполнив работу, он написал еще и заключение: письмо Сигеру — дезинформация с провокационной целью. Столь важное сообщение, пояснил Ким, японцы постарались бы передать шифром или с дипкурьером. Если оно было отправлено обычным способом — значит, японская разведка имела цель «довести до сведения русских» содержание документа. Комиссия ЦК не обнаружила в архивах такого заключения. Соколов в своем объяснении повторил аргументы Кима как собственные выводы по прошествии лет, посетовав, что чекисты «тогда глубоко заблуждались» {152} . [27]