Чтение онлайн

С юга Иерусалимскому королевству угрожал Египет. Нападения египтян приходилось отражать чуть ли не ежегодно как с суши, так и с моря: не было такого прибрежного города, который бы не атаковали - и порой не без результатов - египетские корабли. Неоднократно и крестоносцы, со своей стороны, порывались захватить эту страну. В 1104 г. Бодуэн I уже уступил генуэзцам третью часть "Вавилона" (Каира) - настолько иерусалимский король был уверен в своей победе над Египтом, которой так и не суждено было быть одержанной.

Некоторый прогресс в этом направлении оказался достигнут только в середине XII в.: в 1153 г. крестоносцы овладели Аскалоном. Ряд попыток завоевать долину Нила предпринял в 60-х годах король Амори I, однако никаких сколько-нибудь долговременных успехов даже против внутренне ослабевшего к тому времени Египта он не сумел достичь. Лишь иногда там удавалось получать богатую добычу, взимать дань с египетских правителей и выбивать коммерческие привилегии. В 1167 г. войска Амори I оккупировали саму Александрию: на Фаросском маяке был поднят королевский флаг. Вскоре, однако, из Александрии пришлось уйти.

Со стороны Сирийской пустыни на государства крестоносцев совершали набеги отряды сельджукских атабегов и эмиров. Правда, на границе были сооружены мощные крепости вроде "Скалы пустыни", но они не в состоянии были полностью оградить франкские княжества, в особенности северные, от этих подчас внезапных и энергичных налетов. Много раз крестоносцы предпринимали усилия для того, чтобы овладеть большими городами Сирии - Дамаском и Халебом; все эти старания, однако, заканчивались неудачами.

Западные захватчики вечно враждовали друг с другом. Дележ добычи, распределение ленов и должностей давали поводы к бесконечным раздорам среди крестоносцев всех поколений. Если в эпоху основания латинского владычества на Востоке баронов связывало в какой-то мере единство, пусть и поверхностное, религиозных целей, то в дальнейшем оно уступило место все более обострявшимся противоречиям реальных интересов завоевателей. Соображения, касавшиеся политических, военных или хозяйственных выгод, всегда брали верх над мотивами религиозного порядка. Поэтому "франкские и мусульманские князья, - пишет американский историк Г.С. Финк, - легко забывали взаимную вражду и становились союзниками, если того требовали их дипломатические и военные интересы". Правда, дружественные отношения франков с мусульманами тоже продолжались недолго. Затишье, во время которого производился обмен пленниками, налаживались дипломатические контакты, бароны и эмиры наносили любезные визиты друг другу и состязались между собой в выражениях рыцарской куртуазности, обычно скоро прекращалось, и война вновь разделяла недавних союзников или друзей. Усама ибн Мункыз рассказывает, как некий князь, прибывший на паломничество и остановившийся при дворе короля Фулько, "подружился со мной, привязался ко мне и называл меня "брат мой"; между нами была большая дружба, и мы часто посещали друг друга". Когда же чужестранец предложил писателю, чтобы тот послал с ним в Европу любимого сына Мурхафа - "пусть он посмотрит на наших рыцарей, научится разуму и рыцарским обычаям", - Усама решительно отказался. "Мой слух, - пишет он, - поразили эти слова, которых не мог бы произнести разумный; ведь если бы даже сын мой попал в плен, плен не был бы для него тяжелее, чем поездка в страну франков".

Отношения пришельцев с местной знатью были в целом проникнуты недоверием. Восточные феодалы, с которыми потомкам первых крестоносцев и случалось порой сближаться, в душе всегда презирали кичливых и заносчивых франков. Последние выглядели в их глазах дикарями. Усама ибн Мункыз, образованнейший человек своей эпохи, большой книголюб (его библиотека насчитывала 4 тыс. томов, и, когда однажды от рук франков пропало все его имущество, он более всего сокрушался по поводу гибели библиотеки - именно это "останется раной в моем сердце на всю жизнь", - писал он), считал франков "только животными, обладающими достоинством доблести в сражениях и ничем больше, так же как и животные обладают доблестью и храбростью при нападении".

[От Сосискина

Видно, жаднющие и заносчивые крестоносцы, любители "красивой жизни", действительно обладали безумной отвагой, раз презиравший и ненавидевший их мусульманин выразился подобным образом. Ну не мог он отказать им в доблести - не поверил бы никто.
– Коммент. Сосискина].

Господствующий класс государств крестоносцев был весьма немногочислен. Под началом иерусалимских королей, как видно из документов, никогда не состояло свыше 600-700 конных рыцарей (вассалов и субвассалов), обычно же на службу к ним являлось гораздо меньше воинов. Численность войска Бодуэна I не превосходила размеров современного батальона! Состав гарнизона среднего города равнялся 30-80 рыцарям. Даже при условии "всеобщей мобилизации" латинян, способных носить оружие, королевство могло выставить не более 2 тыс. тяжеловооруженных рыцарей и 20 тыс. легковооруженных стрелков. Привилегированная верхушка Латинского Востока жила среди озлобленного, враждебно настроенного и гораздо более многолюдного по сравнению с франкским местного населения, представляя собой как бы военный лагерь, окруженный и, по выражению Ж. Прауэра, постоянно осажденный противником. По исчислениям историков, франкские колонизаторы, селившиеся в городах и крепостях, составляли к концу 80-х годов XII в. не более 100-120 тыс. Сил одних только вассалов было недостаточно для того, чтобы держать в покорности это население и одновременно отражать нападения соседей мусульман.

3.9. Новые пилигримы и их служба

Короли и князья старались восполнять нехватку собственных воинских ресурсов тем, что дополнительно к рыцарям-вассалам вербовали наемников - из числа тех пилигримов, которые после Первого Крестового похода зачастили в Святую землю, не имея большей частью намерений обосновываться там навсегда. Каждому рыцарю-пилигриму король платил приличную сумму (по более поздним данным, 400-500 безантов в год - больше того, что приносил средний рыцарский лен из двух деревень своему держателю). Однако рыцари-пилигримы ненамного увеличивали обороноспособность франкских государств. Ведь эти рыцари оставались в Палестине на короткое время.

Характерную черту общественной жизни государств крестоносцев составляла текучесть католического населения. В первые десятилетия XII в. бедняки и рыцари продолжали отправляться с Запада на Восток в поисках земель и добычи. Плачевная участь крестьян-крестоносцев Петра Пустынника и крестьянско-рьщарских ополчений 1101 г. не обескуражила феодальных авантюристов, а тяжкое положение земледельцев в Европе по-прежнему гнало их на стезю Господню. Ежегодно, перед пасхой и в конце лета, суда венецианских, пизанских, амальфитанских, марсельских купцов доставляли в портовые города франкских государств партии паломников из Южной Франции, Италии, Германии, Фландрии. На плече у пилигримов был нашит крест, но в подавляющем большинстве своем они отправлялись в Палестину не только для того, чтобы помолиться в церкви Святого Гроба, искупаться в р. Иордан и унести домой пальмовую ветвь с ее берегов. Некоторые, самые оборотистые, прихватывали в дорогу разные товары, с тем чтобы сбыть их в святых местах и таким путем оправдать дорожные расходы (с Востока они также увозили закупленное там для перепродажи на родине). Другие погружались почти с пустыми руками на вместительные корабли итальянцев и провансальцев, но втайне лелеяли мысль любым способом разжиться в восточных странах.

Немало было среди паломников всякого рода выбитых из жизненной колеи людей. Католическая церковь, проявляя христианское "милосердие", подчас заменяла смертную казнь людям, совершившим уголовные преступления, паломничеством в Иерусалим: пусть грабят и убивают там, в земле обетованной, на пользу католицизму - такова была истинная подоплека этого "милосердия". И вот, как говорит немецкий летописец Бурхардт, посетивший святые места в 1282 г., "кто сделал что-нибудь плохое - убийца, грабитель, вор, клятвопреступник, - тот отправляется за море, на Восток, якобы для того, чтобы смыть преступление, а на деле потому, что из страха перед возмездием не рискует остаться дома. Они устремляются сюда со всех сторон, - пишет он, - меняя только небо, под которым живут, но не нравы. Истощив свои средства, они начинают творить еще худшее, чем то, что делали раньше". Примерно в том же духе характеризует таких паломников и Жак де Витри: он тоже упоминает среди них воров, убийц, пиратов, пьяниц, игроков, беглых иноков и монахинь, блудниц и т.п. Из таких "святых" людей в значительной мере рекрутировались подкрепления, которые римско-католическая церковь направляла в государства крестоносцев.

Новоприбывшие паломники в скором времени уезжали в Европу. Рыцари, уже раньше обосновавшиеся на Востоке, относились к этим искателям наживы с откровенной неприязнью. Использовать их помощь против сельджуков или египтян - это было одно, допускать же их надолго к источнику своего обогащения - грабежу подвластного населения - совсем другое. В глазах старожилов они представлялись нежелательным элементом. Выразительно писал об этих настроениях безвестный "Продолжатель Сенблезских анналов": франки, по его словам, сильнее страшились доблести латинян, приезжавших с Запада, чем коварства язычников, и потому старались воздвигнуть первым возможно больше препятствий.

Часто случалось, что войны с сельджуками, которые крестоносные рыцари начинали совместно со вновь явившимися к ним на подмогу пилигримами, заканчивались безрезультатно только потому, что, пока паломники дрались с "погаными", их союзники, не дожидаясь исхода битвы, уже после полупобеды спешили заключить мир с противником.

3.10. "Бедные рыцари Христа"

Чтобы упрочить положение государств крестоносцев изнутри и извне, в начале XII в. в Палестине были учреждены военно-монашеские организации, или ордены: иоаннитов (госпитальеров) и тамплиеров. Позднее, в период Третьего Крестового похода, образовался еще один орден - Тевтонский, объединивший немецких рыцарей. Кроме того, на протяжении последних десятилетий XII в. и в XIII в. возникли религиозные братства - близкие по характеру к орденам (а в некоторых случаях даже формально связанные с ними узами вассалитета) военные объединения горожан. Известно восемь таких ополченческих братств, возникших начиная с середины 70-х годов XII в.: братство святых Андрея и Петра, обосновавшееся в Акре, братство пизанцев, итальянское братство Святого Духа, испанское - св. Якова, английское, названное именем короля Эдуарда Исповедника, и др. В отличие от орденов братства представляли собою временные ассоциации, включавшие в свой состав земляков-пилигримов, главным образом купцов и ремесленных мастеров, прибывавших по делам в Иерусалимское королевство и вынужденных в силу обстоятельств принимать участие в борьбе с мусульманами (так, одно время ректорами, т.е. предводителями братства Святого Духа, состояли два золотых дел мастера). Другое отличие братств от орденов заключалось в том, что некоторые из них (например, братство св. Георгия в Лидде и Вифлееме) объединяли и восточных христиан-несториан, и мелкитов.