Чтение онлайн

Крестоносцев основательно потрепали, и тогда Готфрид Бульонский вынужден был уступить: "Придя к нему [василевсу. — М. З.], он дал ту клятву, которую от него требовали". По свидетельству Альберта Аахенского, Алексей I, согласно византийским обычаям, даже усыновил своего ленника. Ему отвалили много денег, устроили в его честь пышные пиры и вслед за тем поспешно переправили через Босфор. Вновь последовало распоряжение в изобилии доставлять всякое продовольствие крестоносцам, двинувшимся от Халкедона по дороге в Никомидию и разбивших затем свой лагерь в Пелекане.

Поспешность переправы имела свои причины: Алексей I не хотел допустить одновременного пребывания всех крестоносных ополчений под Константинополем, т. е. соединения, скопления варварской рати, которое грозило нарушить его замыслы. В особенности опасался император приближавшегося к столице войска исконного врага Византии — предводителя итало-сицилийских норманнов Боэмунда Тарентского. Однако именно Боэмунд, по крайней мере на первых порах, причинил императору менее всего хлопот. Его отряды прибыли к Константинополю 9 апреля 1097 г., и он, как говорит Анна Комнина, "понимая свое положение", без проволочек и колебаний согласился стать вассалом Алексея I.

Разумеется, императору пришлось тоже кое-чем поступиться: с таким коварным противником надо было действовать осмотрительно. Норманнский хронист, воспевавший подвиги Боэмунда в Крестовом походе, напишет впоследствии, что его герой взял крест по мотивам религиозного свойства, считая поход на Восток "духовной войной". Куда более проницательный Алексей Комнин судил о намерениях норманнского предводителя вернее, нежели его западные панегиристы: во время переговоров о вассальной присяге он, по признанию того же хрониста, обещал предоставить Боэмунду территорию вблизи Антиохии "в 15 дней ходу длины и 8 дней — ширины". Подобное обещание в какой-то мере устраивало норманнского главаря, который, как пишет Раймунд Ажильский, "по честолюбию жаждал стать князем града Антиохии", хотя претендовал и на большее. Боэмунд добивался титула "великого доместика Востока", т. е. фактически командующего всеми военными силами Византии в Азии, но получил отказ.

Так или иначе, сделка была заключена. Впрочем, никакого значения своей присяге норманнский искатель добычи не придавал, хотя и рассыпался в дружеских уверениях ("я пришел к тебе как друг твоей царственности"). Да и Алексей I, раздавая обещания и одаряя Боэмунда драгоценностями, сохранял бдительную подозрительность по отношению к новому вассалу, не собираясь — это показали дальнейшие события — всерьез принимать во внимание обязательства, вытекавшие для него самого из положения сюзерена.

В конце апреля войско князя Тарентского также было переправлено в Малую Азию.

В это время близ Редесто появилось внушительное ополчение Раймунда Тулузского. К Константинополю стали подтягиваться и другие рыцарские отряды. Под стенами столицы сосредоточились весьма крупные силы вооруженных паломников. Город переживал тревожные дни. Алексей I, правда, предусмотрительно позаботился о том, чтобы "спасители Гроба Господня" не наводнили столицу. Им разрешено было входить туда только небольшими группками. Но и такие меры предосторожности были малодейственными. На улицах нередко завязывались столкновения между греками и крестоносцами. Византийской аристократии рыцари казались дикарями, и своим поведением пришельцы словно старались поддержать эту репутацию: держались грубо, вызывающе, заносчиво. Так, во время приема в императорском дворце один из титулованных западных мужланов уселся на трон василевса. Пригороды Константинополя крестоносцы грабили, у греков отбирали продовольствие.

Того, что предоставили власти, оказалось мало для прокормления прожорливой оравы воинов христовых, не склонных предаваться лишь коленопреклоненным молитвам в церквах, но зарившихся на все богатства огромного города. Он произвел на них сильное впечатление: не случайно капеллан Фульхерий Шартрский, участвовавший в походе и побывавший в Константинополе, оставил его насыщенное реалистичными деталями описание. И этот же благочестивый пастырь не устает восхищенно перечислять дары, полученные рыцарями от византийского самодержца, который выдал им "вволю из своих сокровищниц — и шелковых одеяний, и коней, и денег".

Льстя одним, задабривая посулами и одаривая других, умело скрывая собственные страхи и опасения, Алексей I твердо вел свою линию: добивался от главарей христова воинства клятвы в том, что все города и земли, которые им удастся отвоевать у сельджуков, будут возвращены Византии. Многие не сразу соглашались пойти навстречу этому требованию. Граф Раймунд Тулузский наотрез отказался от вассальной присяги, заявив, что взял крест не для того, чтобы самому стать господином, и не для того, чтобы сражаться за кого-либо иного, кроме одного Бога: только ради него-де он оставил свои земли и богатства. Боэмунду Тарентскому пришлось уговаривать строптивого провансальца, не обладавшего присущей норманну гибкостью. Предпринимая попытку уговорить Раймунда IV, сразу же разглядевшего в нем соперника (ведь граф Тулузский стремился стать верховным командиром всего крестоносного воинства), сам Боэмунд рассчитывал войти в большее доверие к императору. Однако уговоры не помогли.

Тогда Алексей I попробовал проучить Раймунда силой, употребив тот же прием, который принес желанные плоды при переговорах с Готфридом Бульонским. Куда там! Граф Тулузский — а он, по выражению одного историка, был благочестив, как монах, и жаден, как норманн, — опасался, что присяга императору лишит его земель, приобретение которых являлось его заветной целью.

В конце концов 26 апреля 1097 г. Раймунд IV согласился лишь на расплывчатое обязательство: не причинять ущерба императору, его жизни и чести. Это было некое подобие вассальной присяги, но не более. Тем не менее Алексея I удовлетворила и такая эрзац-клятва. Вскоре василевс и граф Тулузский тесно сблизились между собой: почвой для такого сближения послужила общая враждебность к Боэмунду Тарентскому.

На первых порах проявил неуступчивость и Танкред, племянник Боэмунда. Чтобы избежать вассальной присяги, он, переодевшись, с группой рыцарей ночью уехал из Константинополя и поторопился переправиться через пролив. По рассказу Рауля Каэнского, этот рыцарь-авантюрист крайне сожалел о принесении Боэмундом оммажа византийскому императору: ведь князь "отправился, чтобы царствовать, а нашел иго. Он шел, чтобы возвыситься, а содействовал возвышению другого, сам же унизился". Он, Танкред, того мнения, что бывшие греческие владения па Востоке, ныне находящиеся под властью сельджуков, должны перейти к крестоносцам. Коль скоро греки утратили эти владения, отдав их сельджукам, то с утверждением там христианской веры незачем возвращать эти земли столь слабым покровителям. "Защиту их могут обеспечить только франки; вернуть города и крепости грекам — это все равно что вернуть их туркам" — такова была точка зрения Танкреда.

В конце концов дипломатические ухищрения византийцев взяли верх над строптивостью и алчностью крестоносных предводителей. Почти все они стали вассалами Алексея I. Тут, конечно сыграли свою роль и уловки опытного дипломата — василевса. Этьен Блуаский, в неподдельном восторге от его щедрости и обходительности, писал своей жене Адели о пребывании. рыцарей в Константинополе: император "щедрейшим образом одаряет наших князей, облегчает положение рыцарей подношениями, кормит бедняков раздачами. Твой отец, любимая моя [Вильгельм Завоеватель. — М. З.], раздавал много и помногу, но столько едва ли было". Еще большее значение, однако, имело иное: рыцарям пришлось пойти на компромисс, поскольку наиболее проницательным из их предводителей было ясно, что успех войны с сельджуками в немалой степени зависит от взаимоотношений крестоносцев с остающейся у них в тылу Византией. Само собой, в большинстве своем новоявленные вассалы василевса, памятуя о порядках, царивших у них на родине, понимали и другое — то, что решающим фактором, который определит судьбу будущих завоеваний, явятся не юридические формальности, а реальное соотношение сил.

В апреле — мае 1097 г. рыцарские ополчения и отряды были переброшены в Малую Азию.

Первая битва с сельджуками произошла за Никею, столицу румского султана Кылыч-Арслана ибн Сулеймана. Овладение ею являлось необходимым условием дальнейшего успешного продвижения крестоносцев через Анатолию, на главной военной дороге которой лежал этот город. Не менее важным овладение Никеей было и для Византии: никейский пятиугольник мощных стен с тремя сотнями башен представлял собой сильное укрепление, которое, если бы сельджуки его утратили, могло служить надежной защитой Константинополю против любых покушений с их стороны.