Чтение онлайн

Собственно говоря, Максимилиан фон Ринтелен — дворянская частица «фон» была пожалована ему покойным кайзером — до сих пор царил в доме; вдова порой почти физически ощущала его незримое присутствие, а может быть, такова была сила большого портрета, занимавшего весь простенок над широкой, устланной ковром лестницей главного холла замка. На этом портрете, исполненном в рембрандтовской манере, он был изображен на темном фоне, который выгодно оттенял великолепную седую бороду, веером лежащую на широкой груди; алчный взгляд небольших, близко поставленных глаз, казалось, проникал во все углы дома, чувственная усмешка пряталась под пышными усами. Свет, падавший сверху, мимоходом озарял его плешь и сосредоточивался на руках. Руки были хищные, грозные, с длинными, узловатыми пальцами, и вдове достаточно было взглянуть на портрет, чтобы вспомнить их прикосновение и силу, которая от них исходила.

Он умер лет семидесяти или семидесяти пяти — уже пожилым он женился на ней, стройной, молодой девушке; но для него как бы не существовало возраста, и казалось противоестественным, что этот человек может когда-нибудь умереть; он и не умер естественной смертью — он погиб под обломками своей рушившейся империи, в ночь, когда американские самолеты бомбили ринтеленовские сталелитейные заводы.

Кто же мог занять его место? Не было такого человека. Времена великих людей миновали.

Дейн, муж ее дочери Памелы, — по любви или ради денег он на ней женился, это для вдовы так и осталось неясным, потому что сам Дейн был образцом корректной уклончивости, а Памела никогда не касалась этого вопроса, — воевал где-то на западе. Так что всеми делами ведал Лемлейн, главноуправляющий заводов, деловитый, практичный Лемлейн, у которого все было серое — серые глаза, серая кожа, серые волосы, серые костюмы. Он по-своему неплох; культурный человек, с тактом. Но он не из породы великих людей. Вдова чувствовала, что трон, который ей оставил Максимилиан фон Ринтелен, вот-вот развалится под нею.

Дом был большой, настоящий дворец, и вдова неусыпно пеклась о нем, таскала свою грузную тушу из зала в зал, старалась сохранять дисциплину в выложенной кафелем кухне, держать в подчинении кухарку, горничных, дворецкого и садовника. Но все они были иностранцы, и сейчас, когда немецкую землю топтал враг, совершенно отбились от рук.

С тяжелым вздохом вдова опустилась в кресло у огромного, вполне современного письменного стола. И стол, и кресло вносили нестерпимый диссонанс в строго выдержанное убранство холла и всего дома, но это были стол и кресло Максимилиана, спасенные из его кабинета после бомбежки.

С лестницы спускалась Памела. Пушистый ковер заглушал ее шаги, но вдова вдруг учуяла присутствие дочери и с неожиданной живостью вскочила, словно застигнутая на месте преступления.

— Сидите, сидите! — сказала Памела, и в ее низком, грудном голосе прозвучало пренебрежение. — Ничего особенного в этом кресле нет. Кресло как кресло.

— Ты меня испугала. Подошла так внезапно.

— Его кресло! Его стол! С каким удовольствием я бы разнесла их в щепы. Весь этот дом! Он мне действует на нервы. Я хочу отделать его заново. Теперь, когда дурацкая война кончилась, я надеюсь, мы можем себе это позволить, — Памела уселась на стол. От ее пальцев на стекле остались пятна, и вдова поспешила вытереть их носовым платком.

— Это все равно его дом! Пока я жива, это его дом! — сказала вдова своим надтреснутым, астматическим голосом.

— Вы отлично знаете, что Макси построил этот дом, чтобы вы имели занятие и не мешали ему развлекаться.

— Памела! Я не разрешаю тебе называть своего отца Макси!

Памела повернулась лицом к портрету.

— Макси!… — повторила она и засмеялась грудным, вызывающим смехом, словно ожидая, что вот сейчас старик выйдет из золоченой рамы и возьмет ее двумя пальцами за подбородок.

— Твой отец был большой человек, замечательный человек, созидатель империи!

— Подумаешь! А что от него осталось? Что осталось от его империи?

Вдова рывком выдвинула средний ящик стола, придавив свой круглый живот.

— Молчи! Много ты знаешь! — Она достала из ящика карту и развернула ее на столе. — На, смотри! Часть кремменских заводов разрушена, но только часть. Литейный цех можно пустить за каких-нибудь несколько недель! Сам Лемлейн говорил так. А другие заводы? Мюльгейм? Гельзенкирхен? Почти не тронуты! А шахты? Ведь шахты разрушить нельзя.

— Но можно отнять, что американцы и сделают. И пусть! Макси до сих пор держит вас в руках. Пора уж вам похоронить его и все, что от него осталось.

— Ты своего мужа никогда не любила, Памела.

— Посмотрите на меня! — Памела спрыгнула со стола и провела руками по своим бедрам. — И посмотрите на себя!

— Я и то смотрю на тебя. Не мешало бы тебе надеть туфли и застегнуть халат.

— Мне, слава Богу, стыдиться нечего.

Вошел дворецкий — голландец с квадратным лицом и такой комплекции, что смокинг его предшественника, казалось, вот-вот лопнет на нем по всем швам.

— Какой-то господин желает видеть фрау Памелу.

Памела улыбнулась ему и сказала:

— Что ж, пойду одеваться…

Вдова укоризненно заметила:

— Корнелиус! Вы до сих пор не подмели!

Дворецкий повернулся к выходу, словно не слыхав ее слов. Вдова закрыла лицо руками.

Тихим, неслышным шагом вошел Петтингер. На нем был неотглаженный, мешковатый штатский костюм, из рукавов торчали обтрепанные, грязные по краям манжеты. Его худое лицо как будто заострилось, и скулы выступили сильнее; впрочем, может быть, это только так казалось, потому что на небритых щеках резче обозначались тени. И все же он старался сохранять внешнее достоинство. Держался, как всегда, прямо и всей своей осанкой подчеркивал несоответствие между своей личностью и своим костюмом.

Он огляделся по сторонам. Приятный дом, чувствуется размах. Немного запущен, но это сейчас — обычное явление. Он посмотрел на толстую старуху, которая сидела в кресле, понурая, но не лишенная величественности. Кое-что подновить — и вид будет вполне внушительный!

Он кашлянул.

Вдова вздрогнула.

— Фрау фон Ринтелен?

Она хотела спросить, кто он такой, но он предупредил ее вопрос.

— Я не назову вам своего имени, сударыня. Чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас. Где ваша дочь Памела?

— Что вам нужно? — Она явно была испугана.

— Я друг вашего зятя, майора Дейна.

Сверху, с лестницы, послышался голос Памелы:

— А что с ним? — Она неторопливо спускалась с лестницы, на мгновение задерживаясь на каждой ступеньке. Петтингер прищурил глаза, словно зрелище было для него слишком ослепительным, — да в какой-то мере оно так и было. Человек, находящийся в бегах, всегда испытывает голод.

От Памелы не укрылось произведенное впечатление.

— Так где же сейчас майор Дейн?

Петтингер положил пальто и шляпу на ближайшее кресло.

— Не знаю, — сказал он. — В последний раз мы с ним виделись в Ролландс-Эк, на берегу Рейна, и он мне тогда сказал: «Друг мой, если вам когда-нибудь понадобится помощь, ступайте в замок Ринтелен, к Памеле…»

Памела поджала губы.

— А почему вы не остались вместе с моим мужем?

Петтингер повернулся так, чтобы быть лицом к обеим женщинам.

— Майор Дейн был едва ли не лучшим моим другом. Он несколько нервозен, и все же с таким человеком приятно работать, а иметь его под командой — одно удовольствие. Заверяю вас, что это было нелегкое решение. Но кто-то должен жить, а кто-то — жертвовать собой.