Чтение онлайн

Его притязания на власть с самого начала были сомнительными. Клятвы, которые Боэмунд и другие князья годом ранее принесли Алексею Комнину, предполагали, что тот, кто возьмет Антиохию, станет править в городе временно, с одобрения императора, как было с анатолийскими городами, захваченными крестоносцами. Но Боэмунд, утвердив свой флаг над цитаделью, не горел желанием менять его на императорский штандарт. Столкнувшись с яростным сопротивлением — прежде всего, со стороны Раймунда Тулузского, войска которого тоже заняли некоторую часть города, — Боэмунд заявил, что, так как он первым из князей вошел в Антиохию, он и должен ею владеть. При этом Боэмунд сослался на отказ императора послать византийское войско на помощь крестоносцам в самое тяжелое для них время. По словам Анны Комнины, он вопрошал: «Справедливо ли, чтобы мы так легко оставили то, что добыто нашим потом и страданиями?» {54} [201] Анна считала, что поступок Боэмунда явно свидетельствовал о его двуличии и никчемности и только подтверждал ее нелицеприятное мнение о нем. Раймунду и другим позиция Боэмунда казалась в высшей степени эгоистичной и безответственной. Боэмунд, который в походе по Малой Азии застолбил за собой место главнокомандующего, теперь — даже не увидав Иерусалима — похоже, передумал идти дальше. И ничто — включая яростные протесты Раймунда — не могло заставить его изменить решение. После всей пролитой крови, после лишений, выпавших на долю крестоносцев при осаде Антиохии, кто-то должен был взять на себя ответственность за оборону города, которому грозили как внутренние бунты, так и нападение сельджуков. Боэмунд решил, что этим человеком станет он, и основал второе государство крестоносцев по соседству с молодым Эдесским графством Балдуина. Княжество Антиохийское, сильное государство, расположенное между Византией, Киликией и северной Сирией, просуществует почти два столетия. Боэмунд бросил все силы на укрепление границ своего нового приобретения, и стало ясно, что Иерусалим его больше не интересует [202] .

Татикий и Стефан Блуаский отбыли на запад в направлении Константинополя, Балдуин удалился в Эдессу, а Адемар — на тот свет (епископа похоронили в той самой яме, откуда извлекли Копье Лонгина), и частично обезглавленная армия крестоносцев в ноябре 1098 года наконец выдвинулась из Антиохии на юг. Деморализующие раздоры между Боэмундом, Раймундом и другими князьями продолжались все четыре месяца похода, но и приступая к новому этапу своих приключений, предводители так и не уладили разногласий. Капеллан Раймунд Ажильский пишет, что рядовые паломники и солдаты начали шептаться о малодушии князей и раздумывать, то ли им взбунтоваться, то ли дезертировать. Они говорили друг другу: «Матерь Божья! Год в языческих землях, двести тысяч солдат полегло; может, хватит?» [203] И когда они наконец снова выступили в поход, настрой у них был самый что ни на есть кровожадный.

В четырех или пяти днях пути от Антиохии они наткнулись на небольшой городок Мааррат-эн-Нууман (Марра). За пятьдесят лет до этого персидский ученый и поэт Насир Хосров проезжал Мааррат и наблюдал, как горожане, жившие под защитой каменных стен и вырезанного на цилиндрической колонне заклинания, отгоняющего скорпионов, покупали на шумных рынках фиги, оливки, фисташки и миндаль [204] . Когда 28 ноября явились крестоносцы, горожане кинулись на стены; они метали вниз «камни из орудий, метали копья… огонь, стволы деревьев, соты с пчелами и всякие осколки» {55} , чтобы помешать крестоносцам штурмовать или взорвать укрепления [205] . На какое-то время это сработало. Но в следующие две недели инженеры Раймунда Тулузского построили огромную осадную башню на четырех колесах и засыпали ров у одной из городских стен, а солдаты Боэмунда атаковали город с противоположной стороны. 11 декабря башню Раймунда, штурмовые лестницы и другие осадные сооружения придвинули к крепости. Когда солнце село, город взяли штурмом. Всю ночь неуправляемая толпа солдатни буйствовала на улицах, грабя дома, огнем и дымом выкуривая жителей города, которые пытались укрыться в погребах. «А так как [и в погребах] нашли немного добычи, то сарацин, у которых могли что-нибудь найти, замучивали до смерти», — вспоминает Раймунд Ажильский {56} [206] . Женщин и детей убивали, многих брали в плен с намерением продать в Антиохии. Автор «Деяний франков» лично видел эту бойню: «В городе не было такого угла, где бы не лежали трупы сарацин, и невозможно было пройти по улицам города, не наступая по телам сарацин» {57} . Зима близилась к середине, еды в городе и окрестностях было не больше, чем в Антиохии, и перед армией крестоносцев снова замаячил скорбный призрак каннибализма. «[Наши люди] вспарывали тела умерших, чтобы найти у них в чреве спрятанные бизанты [т. е. золотые монеты], — пишет автор „Деяний франков“. — Другие рубили их мясо на куски и варили для пищи» [207] . Только набив животы и утолив жажду крови, крестоносцы наметили себе новую цель.

Пока франки опустошали Сирию, продвигаясь к ливанскому побережью с крестами в руках и с человечьим жиром в бородах, в Исфахане поэт по имени Муиззи слагал стихи для сельджукского султана Беркиярука. Он умолял своего господина во имя «веры арабов» отомстить латинянам, оскверняющим земли мусульман. «Вам нужно убить этих проклятых собак, гнусных тварей, волков, навостривших зубы и когти, — писал он. — Вам нужно схватить франков, перерезать им глотки драгоценными, жизнь исторгающими, кровь отворяющими кинжалами. Вам нужно сделать из голов франков мячи, а из их рук и ног — клюшки для конной игры поло» [208] . Но чем больше проклятые франки штурмовали, резали, пытали, убивали, порабощали и прогрызали себе путь по Дар аль-исламу, тем призрачнее становились шансы поиграть в мяч их черепами. По всей Сирии и особенно на пути в Иерусалим, который пролегал вдоль морского побережья по землям Ливана и Палестины, сельджукские эмиры и полунезависимые правители городов, зажатые между Сельджукидами и Фатимидами, предлагали князьям-крестоносцам откупные, лишь бы их оставили в покое. (Для любого крестоносца, принимавшего участие в войнах против испанских государств-тайф, это была хорошо знакомая история.) Тем временем предводители христиан продолжали препираться меж собой: 1 марта Боэмунд увел своих людей обратно в Антиохию, а оставшиеся, в том числе племянник Боэмунда Танкред, принялись заключать друг с другом недолговечные союзы. Крестоносцы Прованса — люди Раймунда Тулузского — не доверяли нормандцам и другим франкам, последние отвечали им тем же. Давешнее единство испарилось. Но несмотря ни на что, крестоносцы приближались к цели. Покинув Европу, они преодолели почти 3200 километров, и от Иерусалима, где хозяйничали Фатимиды, их отделяло теперь каких-то 320 километров.

Последним оплотом сопротивления на пути крестоносцев стала крепость Арка (Аккар), которая три месяца, с февраля по май 1099 года, сопротивлялась осаде. Пока та длилась, рядовые крестоносцы лакомились «маленькими камышинками с медовым вкусом» — сахарным тростником, — а рыцари рыскали по окрестностям в поисках драки и добычи [209] . Правителю Триполи, который был господином Арки, наконец надоело наблюдать, как гибнут его люди, и он предложил за мир пятнадцать тысяч золотых монет, а также лошадей, мулов и дорогие ткани. Наместник Джубайля (Джабле) откупился пятью тысячами золотых монет и «щедрым запасом вина» [210] . К Пасхе из Константинополя дошли слухи, что Алексей Комнин наконец-то решил отправиться на помощь крестоносцам с флотом, груженным солдатами, золотом и продовольствием. Император так и не появился, но и без него крестоносцы отступать не собирались. И непонятно было, может ли кто-нибудь оказать им достойное сопротивление.

Визирь Фатимидов, любитель золотых тюрбанов аль-Афдал, сидя в Каире, следил за ходом событий если не с тревогой, то с интересом. В отличие от Кылыч-Арслана, Яги-Сияна, Кербоги и многих других, сам он еще не сталкивался с упорством и удивительным везением франков, которые все больше убеждались, что находятся под защитой святых Георгия и Андрея, покровительствующих воинам. Но у аль-Афдала все еще было впереди. Во время осады Антиохии он подписал с князьями пакт о ненападении; теперь же, когда крестоносцы приближались к границам империи Фатимидов, пакт был нарушен. Окуная перо в золотую чернильницу, аль-Афдал сочинял воззвания к правителям и верным мусульманам Акры, Кесарии и других городов и отправлял их голубиной почтой. Визирь уговаривал эмиров изо всех сил сопротивляться «собачьему племени, вздорному, своевольному, буйному народу» [211] .

Но легче было сказать, чем сделать. Во второй половине мая Тир, Акра, Хайфа и Кесария позволили крестоносцам пройти по своей земле, не оказав почти никакого сопротивления. «Люди бежали от них, снимаясь со своих мест», — писал Ибн аль-Каланиси {58} [212] . Крестоносцам досаждали не столько сельджукские или фатимидские армии, сколько «презлые змеи», на которых они наткнулись у Сидона. Змеиные укусы могли быть смертельными, а единственным известным крестоносцам лечением было немедленное половое сношение с кем угодно, что якобы помогало «избавиться от вздутия и лихорадки» [213] . 2 июня крестоносцы, дойдя до Арсуфа, повернули вглубь от побережья и направились в сторону Рамлы по дороге, которая вела через Иудейские холмы в Иерусалим. По пути им встречались одни лишь покинутые крепости. Фатимиды сожгли порт Яффу (Тель-Авив-Яффа) и бросили Рамлу. Фактически они расчистили крестоносцам путь. И вот во вторник 7 июня невозможное наконец случилось: стража на стенах Иерусалима сообщила правителю города Ифтикару ад-Даулу о приближении армии франков: «ликующих и торжествующих», вопящих от радости и распевающих гимны. Франки мучились голодом и жаждой, их одолевали болезни, многие были истощены длительным недоеданием. Войско, сократившееся до самое большее пятнадцати тысяч человек, из которых только около полутора тысяч были рыцарями, составляло треть той армии, что вышла в путь из Константинополя. Оно лишилось нескольких славных военачальников, а оставшиеся частенько не ладили друг с другом. Но, несмотря ни на что, крестоносцы добрались до цели: судьба города вот-вот должна была решиться.

В те времена Иерусалим был небольшим по размеру, но хорошо укрепленным городом на Иудейских холмах. С востока его защищал крутой склон Иосафатовой долины, и со всех сторон окружали толстые стены с надежными воротами и сторожевыми башнями. Цитадель под названием Башня Давида (Михраб Дауд) нависала над воротами, что сторожили путь на Яффу. С северной стороны город дополнительно защищали ряды рвов. С тех пор как прошлым летом солдаты аль-Афдала наделали пробоин в стенах, оборону укрепили, и теперь у Ифтикара ад-Даулы был гарнизон в тысячу солдат, готовых защищать население, численность которого не превышала тридцать тысяч человек. Кроме обычного ополчения, набираемого из горожан, в его распоряжении было также четыре сотни элитных всадников, которых отрядил ему из Каира аль-Афдал. Среди них, по словам Фульхерия Шартрского, «были арабы, а также и эфиопы» (под которыми он имел в виду чернокожих африканцев) [214] . В городе имелся свой источник воды, а колодцы за стенами города Ифтикар приказал засыпать, чтобы крестоносцам, если они не захотят умереть от жажды, пришлось бы либо доставлять воду издалека в больших баклагах, сшитых из бычьих шкур, либо с риском для жизни брать ее из Силоамского пруда, расположенного недалеко от зубчатых стен города, в пределах досягаемости стрелы {59} . Правда, в нескольких точках над городом имелись возвышенности, откуда было удобно обстреливать улицы, а за предыдущие тридцать лет Иерусалим дважды брали при помощи таких же осад, в каких франки были мастера, но послы визиря убедили наместника, что ему нужно всего лишь продержаться до прихода египетского войска, которое подоспеет «для сражения с ними [латинянами] и нападения на них, чтобы защитить город и спасти его от них» {60} [215] .

Тем не менее Ифтикара ад-Даулу тревожили два соображения. Первое было вопросом военной целесообразности: крестоносцы, как и он сам, прекрасно знали, что аль-Афдал готовится прийти на подмогу — перехваченные гонцы выдали, что появления египтян можно ожидать в конце июля. Соответственно этому франки и строили свои планы. Второе касалось мотивации. Франки — пусть выдубленные солнцем, изможденные, больные и усталые — добрались до места, которое считали конечной целью своего паломничества, а космологически и центром земли. Это был город служения Христа, Страстей Христовых, его воскрешения и вознесения на небо; здесь был погребен первый человек — Адам; отсюда отправились в свое путешествие апостолы. «В каком еще городе случилось такое удивительное чудо, от которого проистекает спасение всех верующих?» — вопрошал хронист Роберт Реймсский [216] . Для иудеев город также имел огромное значение как место, где некогда стоял Ковчег Завета. Для мусульман же это был город мечети Аль-Акса и Купола Скалы, где Мухаммед молился и был вознесен на небо, дабы посоветоваться с Аллахом и пророками, во время «ночного путешествия». Но в июле 1099 года именно христиане латинской Европы совершили невероятное путешествие и стояли теперь в тени стен Иерусалима. Это дорогого стоило.

Первый месяц осады защитники крепости держались стойко. Всех христиан — как местных жителей, так и гостей — изгнали из города, едва прибыли франки. Крестоносцы были заняты непростой задачей снабжения в почти безводных холмах, а также сборкой — и строительством новых — башен, таранов и катапульт, необходимых для штурма стен. Большим подспорьем для них стало прибытие 17 июля в разрушенный порт Яффы небольшой флотилии из шести генуэзских кораблей со строительными материалами. Египетские галеры атаковали стоявшие на рейде суда: морякам пришлось сжечь корабли и бежать, но к тому времени они уже успели разгрузить ценную партию дерева и столярных инструментов.

К началу июля франкские армии заняли позиции в двух стратегических точках у стен города. На юге, за Сионскими воротами, разбила лагерь прованская армия Раймунда Тулузского. Почти все остальные князья — Роберты Нормандский и Фландрский, Готфрид Бульонский и Танкред де Готвиль — расположились с северной стороны. Там они принялись засыпать рвы и таранить стены на промежутке от дальней северо-восточной оконечности города в верхней точке долины и до крайней северо-западной его точки, так называемой Четырехугольной башни, которая располагалась почти в 1500 метрах оттуда. Вдоль сбегающих с Елеонской горы тропинок, по которым время от времени пытались пробраться гонцы с сообщениями для каирского визиря, крестоносцы расставили засады. Как-то раз, схватив одного неудачливого посыльного, они выпытали у него все, что тому было известно, а затем связали несчастному руки и ноги и выстрелили им в направлении города из кожаной пращи требушета. Не долетев до стен, бедняга разбился о скальный выступ. Он «сломал себе шею, сухожилия и кости» и скончался на месте [217] .