Чтение онлайн

Теодору удалось убедить их в правдивости своих слов, потому что говорил он эмоционально, описывая все как было, а не так, как ему втайне хотелось бы. Кроме того, рассказ грека удачно совпал с тем, что уже успел узнать Яги-Сиан и с тем, во что ему хотелось бы верить. Теодор был осторожен и старался не перегнуть палку. Он не сделал ни малейшей попытки дознаться о причинах такой хорошей осведомленности правителя города и об источнике его информации. Впрочем, это было легко объяснимо. Двое из главных ворот Антиохии оставались незаблокированными, и шпионы могли покидать город и возвращаться, когда им заблагорассудится. Теодор также сказал Элеоноре, что он очень боялся, что какой-нибудь турецкий шпион в лагере мог усомниться в искренности их дезертирства и передать эту информацию своим хозяевам. Однако все обошлось, и Яги-Сиан выглядел довольным.

— Франков разобьют, — сказал он, — их утопят в море смерти и предадут огню погибели.

И после этого правитель совершил наибольшую ошибку своей жизни. Он вверил Теодора и его группу попечению армянского вельможи по имени Фируз, который сидел справа от него. Это был высокий элегантный мужчина с глубоко посаженными глазами, острым носом и полными, слегка выпяченными губами. На нем был белый тюрбан и безрукавный камзол, надетый поверх темного кремового халата. По жесту Яги-Сиана он поднялся и велел Теодору и его попутчикам следовать за ним. Однако Яги-Сиан еще не закончил. Засунув руку под подушку, он бросил Теодору кошелек с серебром, который грек проворно поймал. Это вызвало смех. Другие советники Яги-Сиана поднялись, чтобы пожать Теодору руку, а Элеонору, Симеона и Имогену они просто не замечали, хотя Яги-Сиан, проявляя вежливость, прошептал Теодору комплимент, что у него «хорошенькая» жена.

Дворец они покинули в сопровождении того же офицера, который представился как Бальдур, командир туркополов. Очевидно, он находился в дружеских отношениях с Фирузом, который, когда они шли через город, представился армянином по рождению и командиром двух башен, известных как «Сестры-близнецы», расположенных в юго-восточной части Антиохии на склоне горы Сильпий. Фируз повел их через базары и рынки, через площади, где ученые мужи, прислонившись к большой мраморной чаше, спорили о сложных философских материях. Потом они пошли по улицам и переулкам, уступая время от времени дорогу отрядам всадников в доспехах, чьи лошади лоснились от пота и роняли на землю клочья пены. Фируз, как и Бальдур, вознамерился продемонстрировать своим подопечным всю мощь Антиохии. Он провел их через базар, где продавались шкуры и масло, где желтолицые мужчины в меховых накидках расхваливали свой товар. Перед дверями убогих домов гудели костры, на которых жарились куски бараньих туш, а дети торговцев предлагали деревянные тарелки с горками рисовых и овсяных лепешек. Посетители покупали еду и собирались возле круглых полотняных будок, где на фоне подсвеченного экрана дергались и извивались куклы.

Наконец они вышли на окраину и стали подниматься по колейной дороге, огибавшей гору Сильпий. По обе стороны дороги росли высокие темно-зеленые тополя. Элеонора заметила, что теперь у них не было военного эскорта, кроме двух помощников Бальдура. Прямо перед ними поднимались «Сестры-близнецы»; их увенчанные башенками верхушки высились над городской стеной, а между ними находилась потерна — потайная дверь которой была привинчена болтами и зарешечена. Фируз объяснил, что от этих дверей сейчас мало толку и что для совершения стремительных вылазок и подвоза припасов Яги-Сиан предпочитал пользоваться воротами Святого Георгия.

Фируз с женой жил в одной башне, а его родственники, слуги и подчиненные — в другой. Интерьер башни был примерно таким же, как и в компьенской башне Элеоноры: грубые, неотесанные камни и винтовая лестница, ведущая к верхним этажам. Но сами комнаты были великолепны. Стены, оштукатуренные и побеленные, были увешаны цветастыми коврами и прекрасными гобеленами, а пол был устлан шерстяными покрывалами. Все окна с внутренней стороны были застеклены, а внешние, выходящие на городскую стену, закрывались деревянными ставнями или щитами с закаленным роговым покрытием. Помещение освещалось свечами, горелками и лампами, а медные жаровни обеспечивали тепло и одновременно ароматизировали воздух.

Асмая, жена Фируза, угостила их медовухой. Она была настоящей красавицей: облегающее белое покрывало обрамляло тонкое, чувственное лицо с бледной кожей, ясными глазами и губами, похожими на бутон розы. Фируз в ней души не чаял. Он сразу же пригласил жену и своих новых знакомых на возвышение в главной комнате. Они расселись на подушках вокруг низенького стола. Слуги принесли тарелки с питой, фруктами, сушеным мясом и вкусные вина. Фируз, по вероисповеданию не мусульманин, был искренне рад своим гостям; Бальдур же казался более сдержанным и холодным. Теодор вел себя как человек, у которого отлегло от сердца после такого хорошего приема у Яги-Сиана. Симеон и Имогена молчали; последняя, не расстававшаяся со своим драгоценным ларцом, до сих пор была недовольной и раздражительной. Проведя ночь в заточении, Элеонора чувствовала себя изможденной. Ей отчаянно хотелось спать, однако она была твердо намерена бодрствовать и быть начеку.

Выпив вина и разговорившись, Фируз сказал, что Теодор будет помогать ему оборонять эти башни и давать советы относительно осадных орудий, которые франки могли против них использовать. Стало очевидно, что его дом станет их новой тюрьмой. Извинившись, он объяснил, что его гостям под страхом немедленной казни пока что запрещается покидать окрестности башен-близнецов и ходить на базары и рынки. Им также запрещалось приближаться к каким бы то ни было основным воротам. Теодор, беря с подноса ломтики жареной ягнятины с овощами, понимающе кивнул, и разговор продолжился. Элеонора же, какой бы усталой она ни была, почувствовала смутное беспокойство. Сначала она подумала, что это из-за переутомления, ибо глаза ее уже буквально слипались, но ей показалось, что Асмая и Бальдур обменялись страстными взглядами. Элеонора склонила голову и мысленно прочитала молитву «Конфитеор» — акт раскаяния за собственные грехи и греховные мысли. Однако в продолжение ужина она снова заметила несколько таких взглядов, которыми обменялась эта пара. Фируз, раскрасневшись от вина, ничего, естественно, не замечал, но Элеоноре стало ясно, что его жена по уши влюблена в красивого командира туркополов.

Когда трапеза закончилась, Фируз и Бальдур пожелали остаться наедине, чтобы обсудить дела. Теодора, Элеонору и остальных повели на верхний этаж башни, с которого внешняя лестница вела через узкую дверь на зубчатую боевую площадку. Сама же комната была весьма удобной; в ее стены были вбиты крючки для одежды, а под ними стояли сундуки и ящики для вещей. Обустройством гостей занимались слуги, и вскоре на полу были разложены четыре соломенных тюфяка. На стенах висели цветастые вышитые покрывала, а коврики, ставни и бронзовые жаровни обеспечивали в помещении тепло. В деревянном туалете имелся таз, а также кувшин с водой.

Приложив палец к губам, Теодор напомнил компаньонам, что им следует молчать и соблюдать осторожность, а сам тем временем громко восхищался удобством комнаты и ее безопасностью, ибо находилась она на самом верху башни.

— И охранять нас здесь тоже легче, — шепотом заметила Элеонора.

Распаковав свои вещи и устроившись, они сходили в другую башню, чтобы помыться и переодеться. После этого перебежчики собрались в кружок в своей комнате. Теодор все тщательно осмотрел, но не обнаружил ни глазков для подглядывания, ни отверстий для подслушивания, а входная дверь была сделана из толстого крепкого дуба. Они действительно находились в безопасности. Сначала им пришлось выслушать злобное шипение и ругательства Имогены, которая была просто вне себя из-за того, что ее увели силой, и желала немедленно вернуться назад. Теодор успокоил ее, напомнив предупреждение Яги-Сиана и уверив в том, что ей необычайно повезло. Если Антиохия падет, то для нее все закончится благополучно. Если же крестоносцы уйдут ни с чем, то она сможет незаметно выскользнуть из города во время бурного празднования победы. Более того, если бы они остались в лагере, то могли умереть от голода или во время сражения; над ней даже могла нависнуть угроза изгнания из лагеря. Казалось, Имогена успокоилась, удовлетворившись таким объяснением. Теодор продолжал настаивать на том, чтобы они не задавали вопросов, ибо их заданием был не поиск турецких шпионов; необходимо было сделать так, чтобы «Армия Господа» смогла войти в Антиохию. Элеонора рассказала о нежных взглядах, которыми обменивались Асмая и Бальдур. Теодор задумался, прикусил губу, сузил глаза и попросил ее и дальше наблюдать за ними. Другим же он посоветовал просто присматриваться и выжидать.

Вот так и обосновались они в холодном январе 1098 года от Рождества Христова в башне у городской стены Антиохии.

Теодор присоединился к гарнизону и стал весьма полезным советником, поразив всех глубиной своей осведомленности. Элеонора и Имогена помогали по хозяйству. Теодор попросил Симеона научить его и его жену канцелярским навыкам, заявив, что хочет расширить свои знания. Во многих отношениях их жизнь была тихой и безмятежной по сравнению с ужасами лагеря под стенами Антиохии. Их держали подальше от дел, связанных с осадой, однако Фируз рассказывал им, что происходило снаружи. Ситуация в «Армии Господа» ухудшалась с каждым днем. Сквозь ткань шатров просачивалась влага, из-за которой ржавели доспехи и портились тетивы луков и арбалетов. Земля пропиталась водой, и грязь уже проступала сквозь ковры и подстилки, на которых спали осаждавшие. Казалось, сама природа повернулась против франков. Однажды ночью земля затряслась так, что от страха у осаждавших кровь застыла в жилах. Попадали наземь шатры. В земле появились трещины и расселины. Когда же франки выскочили наружу, чтобы посмотреть, что происходит, их ждал еще один ужас. В северной части неба рванули прямо к звездам языки пламени; они ширились и меняли цвет с ярко-оранжевого на красно-пурпурный. Изгибаясь и вертясь, пламя поднялось выше, озаряя небо так ярко, что воины «Армии Господа» увидели бледные лица собравшихся и раскисшую глину под ногами. Стало ясно как днем, а утро наступило даже раньше, чем успел пропеть первый петух. «Неужели это было знамение?» — вопрошали себя как крестоносцы, так и жители города. Потом в башню поступили новые важные известия. Адемар заявил, что Бог разгневался на франков, и поэтому армия должна очиститься. Всех женщин насильно изгнали из лагеря в порт Святого Симеона, а несколько дней назад епископ объявил трехдневный пост с молитвами. Грешников жестоко карали. Какую-то пару, уличенную в супружеской измене, раздели догола и на глазах у всех провели через лагерь, всячески избивая и унижая. Теодор рассказал об этом, когда они сидели за столом со своими хозяевами. Элеонора заметила, как при этих словах лицо Асмаи слегка покраснело. Теодор сразу же перевел разговор на другую тему. Он стал расхваливать Фируза и Асмаю за гостеприимство, не преминув напомнить о голоде, царившем среди франков. За ослиную повозку с продуктами торговцы загадывали восемь золотых монет или сто двадцать серебряных динаров.

— Многие умирают, — сказал Теодор. — А еще больше людей дезертируют.

Дезертирами оказались такие известные лица, как Гийом Плотник и Петр Пустынник. Будучи больше не в состоянии терпеть голод и лишения, они скрылись в ночной тьме. Прознав об этом, Боэмунд послал Танкреда, чтобы тот вернул их назад. Всю ночь Гийом Плотник пролежал связанный в шатре Боэмунда, словно какой-то преступник. На следующий день Боэмунд подверг его публичному порицанию, назвав жалким ничтожеством и позором для товарищей, припомнив ему и другие предательства, совершенные ранее во время походов в Иберию. У Гийома все же хватило ума не перечить господину. За него поручились другие рыцари, и Боэмунд в конечном счете не стал его карать, при условии, что провинившийся поклянется остаться в лагере. Так он и сделал, но через несколько дней все равно дезертировал, и на этот раз — насовсем. Новости о подобных предательствах с радостью встречали в Антиохии. Особенно сильное воодушевление вызвало известие о том, что Татикий, представитель самого императора, отбывает к своему господину, чтобы доложить о ситуации. Татикий дал Боэмунду торжественную клятву, что оставит за ним все захваченные во время похода города и замки. Шатер и вещи Татикия должны были стать залогом его возвращения. Но он так и не вернулся. Когда Теодор узнал об этом, он лишь покачал головой.