Чтение онлайн

— Когда это уже закончится, Симеон? — спросила Элеонора, посмотрев на языки пламени над городом. Они, казалось, достигали небосвода и касались его своими кончиками. Вечерний ветер донес издалека победные крики толпы, сносящей городские стены.

— Думаю, что не скоро. Мы же идем на Иерусалим, — мрачно ответил Симеон. — Ваш брат и Готфрид об этом побеспокоятся, будьте уверены.

— Да уж, конечно! Даже мы с тобой изменились, а они — и подавно! — сказала Элеонора, вытирая с лица пыль, смешанную с копотью. — Они оба стали как монахи, преданные своему уставу точно так же, как бенедиктинец предан своему монастырю.

— А как там господин Теодор? — подтрунил Симеон. — Все так же страстно за вами ухаживает?

Элеонора вспыхнула и отвернулась. Она взяла пергамент и перо из письменного набора, позаимствованного Симеоном в лагере Хебоги. Писец улыбнулся в душе. Он ожидал, что его госпожа так и сделает, чтобы как-то отвлечь и себя, и его. Однако, подумал он, она все равно должна вести свой дневник. Потому что многие другие, включая Раймунда Агилерского, капеллана графа Раймунда Тулузского, тоже вели записи. В глубине души Симеон надеялся прославиться как соавтор этих хроник. Или же вся слава достанется Элеоноре де Пейен? А впрочем, какая разница? Самое главное — хроники.

— Господин Теодор? — прошептала Элеонора, однако вместо ответа промолчала, уставившись во тьму.

Они с Симеоном создали собственную теорию. Согласно ей человечество делилось не на турок, христиан, армян и византийцев, а на людей религиозных и людей по-настоящему человечных. По-настоящему человечные не обязательно были религиозными, а религиозные не обязательно были человечными. Первая часть теории объясняла характер Теодора: вежливый, храбрый и, по правде говоря, абсолютно равнодушный к официальной церковной религии, а еще более равнодушен он был к предводителям так называемой «Армии Господа». Кроме того, Элеонора догадывалась, что он любит ее, и если только ей удастся вырваться из этого кровавого хаоса, то она обязательно подумает об этом, а также разберется со своими чувствами к нему. Она глубоко вздохнула. Ей действительно надо очистить разум и душу! Ибо так много всего произошло после разгрома Хебоги! Она повернулась к Симеону.

— Ты готов?

— Мы остановились на великой победе под Антиохией, — пробормотал писец.

— Ах да, — вспомнила Элеонора.

Насколько турки были подавлены своим полным разгромом под Антиохией, настолько же франки были воодушевлены своей чудесной победой. Единственным объяснением ее было присутствие священного копья, которое привлекло на сторону франков святого Георгия и все силы небесные. Распевались гимны и хвалебные песни, скандировались боевые псалмы, а в знак благодарности служились бесконечные велеречивые мессы. Хебога со всей его могучей армией был повержен, словно фараон, низвергнутый в своей колеснице в Красное море. Время голода сменилось временем изобилия. Были собраны горы награбленного, захвачены сотни коней, пополнены запасы продовольствия. Лагерь Хебоги был опустошен самым нещадным образом, подобно винограднику, уничтоженному налетом саранчи. Добившись ошеломляющего успеха, «Армия Господа» с триумфом вернулась в Антиохию. Командир цитадели сдал ее графу Раймунду, который был слишком болен, чтобы принять участие в битве, но достаточно здоров, чтобы быстро водрузить над цитаделью свое знамя. Однако командир турецкого гарнизона незамедлительно отправил его знамя обратно и принял знамя Боэмунда. После этого он принял христианство, по крайней мере — для отвода глаз.

Но победа франков под Антиохией углубила также внутренние противоречия. Соперничество между Боэмундом и графом Раймундом усилилось. Боэмунд считал себя победителем Хебоги, однако граф Раймунд, которому было вручено священное копье, превозносил себя как истинного творца разгрома атабека. Боэмунд же прилюдно заявил, что и куска конского навоза не даст за какие-то там знамения вроде святых копий и прочей ерунды. Хебогу сокрушили его рыцари! Боэмунд захватил цитадель и другие укрепления, а граф Раймунд оккупировал дворец правителя города, и — что было очень важно — занял Мостовые ворота, господствовавшие над дорогой к порту Святого Симеона в частности и к морю вообще. Никто из них не собирался уступать друг другу ни дюйма.

Был созван совет, но оба так и не смогли прийти к единому мнению, отказываясь идти на Иерусалим, пока не решится вопрос о том, кому будет принадлежать Антиохия. Была выпущена прокламация, в которой замалчивались эти трения и говорилось, что жаркая погода делает немедленное выступление на юг невозможным, и что армия должна остаться в Антиохии до самого Дня всех святых, то есть до 1 ноября.

Сначала «Армия Господа», истощенная и поредевшая, согласилась с этим, однако с течением времени в ней начало нарастать недовольство по поводу задержки. Епископ Адемар, взбешенный ожесточенными препирательствами между предводителями, решил заняться очисткой города, в котором гниющие трупы до сих пор валялись на улицах, в переулках и домах. Была вновь освящена церковь Святого Петра, а греческий патриарх Иоанн IV был официально провозглашен ее настоятелем. Однако, похоже, Бог отвернулся от самозваной «Армии Господа». В городе начался мор, порожденный миазмами и заразным воздухом, пропитанным запахом гниения неубранных трупов. Его жертвами стали прибывшие в Антиохию германские подкрепления вместе с экипажем корабля, на котором они прибыли. Они вымерли все до единого человека. А 1 августа умер сам епископ Адемар. Согласно видению, явившемуся Пьеру Бартелеми, Адемара Монтейского следовало похоронить в той самой церкви Святого Петра, где было найдено святое копье. По свидетельству пророка якобы лишь только зажженная Адемаром свеча и пожертвования, совершенные им в честь открытия копья, спасли епископа от адского огня. Послание Пьера не вызывало разночтений: его видение было суровым предупреждением со стороны сил небесных. Они запрещали ставить под сомнение святость великой реликвии и право графа Раймунда Тулузского владеть им.

Другие руководители отказались принимать сказанное на веру и принялись устраивать свои дела. Раймунд Пиле, знатный провансальский вельможа, занялся фуражировкой, а заодно пытался силой обратить в христианство напуганное население окрестных сел. Гуго Парижский поехал к императору Алексию за помощью. Однако потом ему все надоело, и он вернулся из Константинополя во Францию. Другие же предводители крестоносцев, мечтая о добыче, играли на страхе и соперничестве турецких правителей. Франкские вельможи предлагали им свои войска в качестве наемников и часто, словно хищные птицы, покидали Антиохию и совершали налеты. Некоторым из них повезло, некоторым — нет. Фульберт Бульонский поехал со своей хорошенькой молодой женой в Эдессу к Болдуину, который ранее захватил этот город. Эскадрон турецких всадников, посланных правителем города Арзен, устроил им засаду, и Фульберт лишился и своей головы, и своей жены, которая быстро вышла замуж за одного из помощников турецкого правителя. Вдова Фульберта — красавица, преуспевшая в искусстве любви, — уговорила нового мужа убедить своего эмира, Омера Арзенского, призвать на помощь Готфрида Бульонского, чтобы тот обуздал Ридвана из Алеппо, давнего врага «Армии Господа». Готфрид с радостью согласился, но потом, захватив богатые трофеи, бросил своего новоиспеченного союзника на растерзание рассвирепевшему Ридвану.

Элеонора, проживая в уютном доме, принадлежавшем ранее торговцу, только и могла, что размышлять и наблюдать, как разлагается «Армия Господа». Многие из «Бедных братьев», а также из «Отряда нищих» погибли или пропали без вести. «Нищие», не зная об участи, которая постигла их предводителей, пошли к Тарфуру, предводителю «Отряда хулиганов» из Парижа. Этот сброд часто становился зачинщиком всякой смуты и беспорядков. Гуго и Готфрид пытались теперь установить контакты с «Нищими». Они не таясь рассказали им о дезертирстве их предводителей, назвав его богохульством, и втайне позаботились о том, чтобы остатки этой банды грабителей всегда получали достаточно еды и питья. С другой стороны, отношения Гуго с графом Раймундом значительно ухудшились. Гуго обвинял графа в бездействии «Армии Господа» и гневно обличал пророчества Пьера Бартелеми. Он также активно склонял на свою сторону других по мере того, как рассыпалась система руководства армией франков. Воины переходили из отряда в отряд. Гуго делал все возможное, чтобы собрать под своим началом лучших из лучших. Он страстно верил в то, что они не просто так выжили посреди всего этого ужаса и хаоса. По его мнению, это было прямым подтверждением того, что Бог споспешествует их планам и мечтам. С Элеонорой он всегда был вежливым и дружелюбным, однако, по словам Теодора, при этом всегда оставался устремленным в будущее. И этому подчинялись все его помыслы. За время длинной кампании Гуго и Готфрид ожесточились и отдалились от Элеоноры. Они действовали как близнецы, как кровные братья и уже строили планы на то время, когда Иерусалим окажется в руках крестоносцев.

Оба рыцаря держались на безопасном расстоянии от женщин в лагере, включая пленных турчанок. Теодор подозревал, что друзья, преследуя свою мечту, втайне дали монашеский обет нищеты и благочестия. Он часто думал: а не уговорили ли они епископа Оранского, который стал духовным лидером «Армии Господа» после смерти Адемара, рукоположить их в священники? Но тем не менее они оставались воинами, жестокими и свирепыми в бою, искусно владевшими мечом, копьем и луком.

«Бедные братья храма Гроба Господня», покинувшие Прованс с большими надеждами, превратились теперь скорее в некое свободное объединение, нежели братство. В Антиохии на смену братству пришло товарищество рыцарей, которых Гуго и Готфрид привлекли под свои штандарты. Они приняли новое знамя, сшитое из алтарной материи, представлявшее собой красный крест на белом фоне. Справа на груди или на плече они носили такой же знак различия. Рыцари, присоединявшиеся к ним, торжественно принимали официальный устав, хотя Элеонору рассмешили дебаты о том, следует ли брить головы и бороды или же отпускать длинные волосы. Поздней осенью 1098 года остановились на последнем варианте, хотя за неухоженным внешним видом членов нового братства скрывалось их недюжинное военное мастерство. Они совершали набеги жестко организованными отрядами, в которых Гуго ввел железную дисциплину. С пленными они обращались достойно. Насилие над плененными женщинами было строго запрещено. Все имущество было общим, и каждый самый мелкий трофей сдавался в общую сокровищницу, которой заведовал Готфрид. Они взяли в пользование одну из небольших башен возле Мостовых ворот и нарекли ее «Порталом Храма», и это имя носило также их братство. В этой башне они соблюдали расписание ордена бенедиктинцев: утренняя месса, которую служили Альберик и Норберт, выполнявшие также обязанности капелланов, а после мессы следовало дневное богослужение, молитвы, хвалебные псалмы и прочее. Гуго и Готфрид изменили также свое отношение к предводителям и устранились от соперничества между норманнами под командованием Боэмунда и провансальцами под командованием графа Раймунда. Много времени они уделяли помощи бедным в рядах «Армии Господа». «Братство Портала Храма» организовало госпиталь, а также общую трапезную, где подавали еду и питье всем пришедшим. У них даже был свой казначей для распределения денег, приют для больных и раненых и арсенал для тех, у кого не было оружия. Братья помогали женщинам, особенно вдовам и тем, кто остался без средств к существованию. Правда, для них вход в братство был закрыт, однако в него принимали сильных и здоровых мужчин в качестве оруженосцев, пажей и слуг.

Гуго и Готфрид работали как одержимые и возвращались домой вечером, да и то редко. Часто они оставались в спальных помещениях, организованных в их башне. Они свято верили в то, что исполняют Божий замысел и что эта мечта сохранит их во всех опасностях и невзгодах. Погибли десятки тысяч, однако они — Элеонора, Теодор, Альберик и Норберт — чудесным образом выжили, не считая легких ран и болезней. В живых остались также и другие члены их компании, державшиеся, правда, особняком — Имогена и Бельтран, которые теперь открыто жили как муж и жена. Тем более что опасность со стороны фанатиков-федаинов и Магуса, таинственного охотника за реликвиями, казалось, миновала. Теодор с этим согласился, заявив, что, вероятно, все они погибли — либо в сражении, либо от болезней. Однако Симеон думал иначе. Его заинтересовали истории о федаинах, и ему казалась невероятной их способность засылать своих эмиссаров в такую даль от своей крепости, расположенной на вершине холма. Однако и он, и Элеонора, и Теодор сходились в том, что Бальдур снял ремень и бросил его со словами: «Повесьте на нем своего предателя!» не просто так, и этот факт они сочли достаточно тревожным. Возможно, это означало, что их тайный противник или противники лишь на время затаились.

Поздней осенью 1098 года семена, посеянные Гуго и Готфридом, начали давать всходы. Возникло новое объединение, противостоящее как норманнам, так и провансальцам. Состояло оно из массы простых бедняков «Армии Господа». Они называли себя «иерусалимцами», и их идея была четкой и ясной: хватит тратить время на распри в Антиохии; армия должна немедленно выступить на Иерусалим. Волна протестов, искусно направляемых Гуго и Готфридом, набирала силу. В их ряды влился Петр Пустынник, который стал красноречивым глашатаем нового сообщества в городе. Наконец предводители крестоносцев были вынуждены вернуться в Антиохию из своих фуражирских экспедиций. Все воинство Христово высыпало на улицы города, приветствуя своих предводителей, возвращавшихся с повозками, полными награбленного добра. За ними тянулись вереницы турецких пленных, на шеях которых висели отрубленные головы их товарищей. Вскоре «иерусалимцы» настояли на собрании предводителей, перед которыми выступил Петр Пустынник и изложил позицию новообразованного объединения.