Чтение онлайн

Фридрих, пришедший всего с тремя тысячами людей, полагал, что взятие Иерусалима будет исключительно формальностью. Поэтому он не мог использовать политику устрашения и постарался смягчить позицию аль-Камиля: «Я твой друг, — писал он ему. — Именно ты побудил меня отправиться в это путешествие. Теперь папа и все короли Запада знают о моей миссии. Если я вернусь с пустыми руками, то потеряю всякое уважение. Во имя Аллаха, дай мне Иерусалим, чтобы я мог ходить с поднятой головой!». Аль-Камиль был тронут и потому послал к Фридриху его друга Фахреддина со множеством подарков и с двусмысленным ответом. «Я ведь, — объяснял он, — должен учитывать мнение людей. Если я отдам тебе Иерусалим, это может повлечь за собой не только осуждение моих действий со стороны калифа, но и религиозное возмущение, которое лишит меня трона». И для императора, и для султана речь шла о том, чтобы сохранить лицо. Фридрих чуть ли не умолял Фахреддина найти для него почётный выход. И тот бросил ему спасительный якорь по предварительному согласию султана. «Народ никогда не примет то, что мы отдаём Иерусалим, столь дорогой ценой завоёванный Саладином, без боя. Напротив, если соглашение относительно Святого Града позволит избежать кровавой войны…» Император всё понял. Он улыбнулся, поблагодарил своего друга за совет и потом приказал своему мизерному войску готовиться к битве. В конце ноября 1228 года, когда он с помпой маршировал к воротам Яффы, аль-Камиль велел известить все мусульманские страны, что нужно быть готовыми к долгой и изнурительной войне с могучим сувереном Запада.

Через несколько недель, не вступив ни в одно сражение, стороны подготовили текст договора: Фридрих получал Иерусалим, коридор, соединяющий его с побережьем, а также Вифлеем, Назарет, окрестности Сайды и мощную крепость Тибнин к востоку от Тира. Мусульмане сохраняли в Святом Граде своё присутствие в секторе Харам аш-Шариф, где располагались их главные святыни. Договор был подписан 18 февраля 1229 года Фридрихом и послом Фахреддином от имени султана. Месяцем позже император отправился в Иерусалим, мусульманское население которого было эвакуировано аль-Камилем за исключением нескольких служителей религии, которым было поручено присматривать за исламскими святыми местами. Императора встретил кади Наблуза Шамседдин, вручил ему ключи от города и препроводил его в качестве сопровождающего. Кади сам рассказывает об этом визите.

Во время своего посещения Церкви Гроба Господня Фридрих прочитал надпись, гласившую: «Салахеддин очистил этот святой город от мушрикинов». Это слово, значившие «приобщатели» или даже «многобожники», относилось к тем, кто приобщал других божеств к культу одного Бога. В частности, в данном тексте оно обозначало христиан, приверженцев Святой Троицы. Сделав вид, что он не знает этого, император с удивлённой улыбкой спросил у встретивших его и смущённых его вопросом людей, кто такие эти «мушрикины». Через несколько минут, увидев решётку на входе в эту церковь, он также задал вопрос о её назначении. «Это чтобы сюда не залетали птицы», — ответили ему. И тогда Фридрих позволил себе перед своими ошарашенными собеседниками намёк, очевидно касавшийся франков: «А вот свиньям Господь разрешил сюда проникнуть!» Дамасский хронист, блестящий 43-летний проповедник Сибт-Ибн-аль-Джаузи [51] усмотрел тогда, в 1229 году, в таких высказываниях доказательство того, что Фридрих был ни христианином, ни мусульманином, а «по большей вероятности неверующим». Он прибавляет, полагаясь на свидетельства тех, кто бывал в Иерусалиме, что император «был рыжеволос, плешив и близорук; если бы он был рабом, он не стоил бы и двух сотен дирхемов».

Враждебность Сибта к императору отражала чувства большинства арабов. В других обстоятельствах следовало бы вне сомнения оценить дружеское отношение императора к исламу и исламской цивилизации. Но условия договора, подписанного аль-Камилем, возмутили общественное мнение. «Как только стало известно о передаче Святого Града франкам, — говорит хронист, — страны ислама потрясла настоящая буря. Ввиду пагубности этого события были устроены публичные траурные шествия». В Багдаде, Моссуле, Алеппо люди собирались в мечетях, чтобы изобличить предательство аль-Камиля. Но наиболее сильной была реакция в Дамаске. «Князь ан-Нассер попросил меня собрать народ в главной мечети Дамаска, — рассказывает Сибт, — дабы я поведал о том, что произошло в Иерусалиме. Я не мог не согласиться, ибо к этому меня обязывал мой религиозный долг».

В присутствии разгневанной толпы хронист-проповедник поднялся на кафедру; на его голове был тюрбан из чёрного шёлка: «Тяжкое известие, которое мы получили, поразило наши сердца. Наши паломники не смогут больше посещать Иерусалим, стихи Корана не будут больше звучать в школах этого города. Сколь велик ныне позор мусульманских правителей!» Ан-Нассер лично участвовал в шествии. Между ним и его дядей аль-Камилем началась открытая война. Её ускорило то, что в момент передачи Иерусалима Фридриху египетская армия подвергла Дамаск плотной блокаде. Для населения сирийской метрополии, тесно сплотившейся вокруг своего молодого суверена, борьба с предательством каирского правителя стала лозунгом мобилизации. Однако красноречия Сибта было недостаточно, чтобы спасти Дамаск. Располагая подавляющим численным превосходством, аль-Камиль вышел из этого противоборства победителем, он добился капитуляции города и восстановил в свою пользу единство империи Айюбидов.

В июне 1229 года ан-Нассер был вынужден покинуть свою столицу. Опечаленный, но отнюдь не отчаявшийся, он устроился к востоку от Иордана в крепости Крак, где он оставался в годы перемирия как бы символом твёрдости по отношению к врагу. Ему по-прежнему были верны многие жители Дамаска, и многие поборники религии, разочарованные слишком уж примирительной политикой остальных Айюбидов, сохраняли надежду благодаря этому пылкому князю, побуждавшего своих единомышленников продолжать джихад против захватчиков. «Кто кроме меня, — писал он, — положил все свои силы на защиту ислама? Кто ещё при всех обстоятельствах бился за дело Аллаха?»В ноябре 1239 года, через 100 дней после окончания перемирия, ан-Нассер в результате внезапного нападения овладел Иерусалимом. Это вызвало во всём арабском мире взрыв ликования. Поэты сравнивали победителя с его двоюродным дедом Саладином и воздавали ему хвалу за то, что он таким образом смыл позор, причинённый изменой аль-Камиля.

Однако те, кто восхвалял ан-Нассера, предпочитали не упоминать о том, что он помирился с правителем Каира незадолго до смерти последнего в 1238 году, надеясь, вне сомнения, что тот вернёт ему власть в Дамаске. Точно также поэты старались не говорить о том, что айюбидский князь не стремился защищать Иерусалим после его захвата: посчитав, что город не может противостоять нападению, он поспешил разрушить башню Давида и другие укрепления, недавно возведённые франками, и после этого ушёл со своими отрядами в Крак. Можно сказать, что религиозное рвение не исключает политический и военный расчёт. Дальнейшее поведение этого правителя-экстремиста не может не заинтриговать. В ходе неизбежной войны за престолонаследие, последовавшей за кончиной аль-Камиля, ан-Нассер не замедлил предложить франкам союз против своих двоюродных братьев. Чтобы прельстить иноземцев, он в 1243 году официально признал их права на Иерусалим, предложив даже убрать мусульманских служителей их Харам аш-Шарифа. Аль-Камиль никогда не заходил так далеко в своих компромиссах!

На протяжении всей своей многотомной «Всеобщей истории»Ибн аль-Асир нигде не пишет в столь горестной тональности. Его печаль, его ужас и его пессимизм обнаруживаются теперь на каждой странице, предвосхищая как бы суеверно отсроченный момент, когда, наконец, должно быть произнесено имя этого бедствия: Чингиз-хан.

Завоевательная поступь монголов началась незадолго до смерти Саладина [52] , но лишь четверть века спустя арабы почувствовали приближение этой угрозы. Прежде чем начать завоевание мира, Чингиз-хан постарался объединить под своей властью разные тюркские и монгольские племена центральной Азии. Наступление шло в трёх направлениях: на восток, где была сначала поставлена в вассальную зависимость, а затем захвачена Китайская империя; на северо-запад, где была опустошена Русь, а за ней Восточная Европа; на запад, где захвату подверглась Персия. «Нужно стереть с лица земли все города, — говорил Чингиз-хан, — чтобы весь мир снова превратился в огромную степь, где монгольские матери будут вскармливать свободных и счастливых детей». Действительно, славные города, такие как Бухара, Самарканд и Герат были разрушены, а их население истреблено.

Первый натиск монголов на страны ислама практически совпал с вторжением франков в Египет в 1218-21 годах. Арабский мир тогда чувствовал себя находящимся между двух огней, что, несомненно, отчасти объясняет примирительную позицию аль-Камиля в отношении Иерусалима. Но Чингиз-хан не рискнул идти на запад Персии. С его смертью в 1227 году в возрасте шестидесяти лет натиск всадников степей на арабский мир на несколько лет ослаб.

В Сирии этот ураган проявил себя косвенным образом. Среди многочисленных династий, разгромленных монголами на своём пути, были тюрки Хорезма, которые на протяжении предшествующих десятилетий вместе с тюрками Ирака и Индии вытесняли сельджуков. Разрушение этой мусульманской империи, находившейся до того в зените своей славы, вынудило остатки её армии бежать подальше от ужасных завоевателей, и поэтому более десяти тысяч хорезмийских всадников в один прекрасный день прибыли в Сирию, разоряя и грабя города и участвуя в качестве наёмников во внутренних раздорах Айюбидов. В июне 1244 года, почувствовав себя достаточно сильными для того, чтобы основать своё собственное государство, хорезмийцы бросились на приступ Дамаска. Они ограбили соседние города и разорили фруктовые сады Гуты, но, оказавшись неспособными вести долгую осаду ввиду оказанного сопротивления, переменили цель и направились прямиком к Иерусалиму, которым и завладели без труда 11 июля. Хотя франкское население по большей части пощадили, город был разграблен и сожжён. Новое нападение на Дамаск к большому облегчению жителей всех городов Сирии стоило хорезмийцам дорого: через несколько месяцев они были уничтожены коалицией айюбидских князей.