Чтение онлайн

Карбуга среди них был самым сильным. Этот властный правитель с седеющей бородой носил турецкий титул атабега, что буквально значит «отец князя». Члены правящих семей в империи сельджуков — из-за сражений, убийств и казней — были подвержены ошеломляющему уровню смертности, и властители часто оставляли наследников, ещё не достигших совершеннолетия. Для защиты интересов этих наследников назначались воспитатели, и, чтобы в полной мере исполнять роль приёмного отца, воспитатель часто женился на матери своего воспитанника. Эти атабеги, естественно, стремились стать реальными держателями власти, каковую они часто передавали уже собственным сыновьям. Законный принц после этого становился всего лишь марионеткой в руках атабега, а иногда и заложником. Внешние приличия, однако, соблюдались скрупулёзно. Нередко армии официально «возглавлялись» детьми трёх-четырёх лет отроду, «делегировавшими» свои полномочия атабегу.

Именно такое удивительное представление можно было увидеть в последние дни апреля 1098 года, когда около 30 тысяч людей собрались, чтобы выступить из Мосула. Официальный указ гласил, что отважные воины будут вести джихад против неверных под командованием некоего сельджукского отпрыска, который, как полагали, ещё с пелёнок доверил свои обязанности атабегу Карбуге. Согласно историку Ибн аль-Асиру, который провёл всю свою жизнь на службе у атабега Мосула, франки были объяты страхом, когда услышали, что армия Карбуги находится на пути в Антиохию, ибо они были очень ослаблены, а их запасы скудны. Защитники, напротив, воспряли духом. Они снова начали готовить вылазку, которая должна была совпасть с наступлением мусульманских отрядов. С той же твёрдостью, что и прежде, Яги-Сиян при умелой поддержке своего сына Шамса ад-Даула проверял запады зерна, осматривал укрепления и воодушевлял войска, обещая им «с божьего позволения» скорое окончание осады. Но эта публичная самоуверенность была лишь показной. Реальная же ситуация на протяжении нескольких последних недель всё более усугублялась. Блокада города становилась всё плотнее, всё труднее было пополнять запасы продовольствия и — что было ещё хуже — информация из вражеского лагеря поступала всё реже. Франки, которые, очевидно, поняли, что каждое их слово и действие становится известно Яги-Сияну, решились на радикальные меры, чтобы справиться с этой проблемой. Агенты эмира однажды увидели, как франки убили человека, зажарили его на вертеле и стали есть его плоть, выкрикивая, что такая участь ожидает каждого обнаруженного шпиона. Напуганные осведомители разбежались, и Яги-Сиян больше не имел детальных известий об осаждающих. Как опытный военный, он считал положение угрожающим.

Его поддерживало только то, что Карбуга был в пути. Его ждали с десятками тысяч воинов в середине мая. Этого момента все в Антиохии ждали с нетерпением. Каждый день приходили новые слухи, распространяемые людьми, которые принимали свои надежды за реальность. Народ перешёптывался, все ходили к крепостным стенам, пожилые женщины-матери приставали с расспросами к неоперившимся солдатикам. Ответы всегда были одни и те же: нет, отрядов спасения не видно, но уже ждать недолго.

Великая мусульманская армия, шедшая из Мосула, представляла собой ослепительное зрелище: бесчисленные копья сверкали на солнце, и чёрные стяги (эмблемы Аббасидов и сельджуков) веяли над целым морем одетых в белые одежды всадников. Несмотря на жару, движение было скорым. Армия достигла бы Антиохии меньше чем за две недели, если бы сохранила первоначальный темп. Но Карбуга был обеспокоен. Незадолго до выступления армии он получил несколько тревожных известий. Отряд франков занял Эдессу, известную арабам под названием Ар-Руха, большой армянский город к северу от пути из Мосула в Антиохию. Атабег не переставал думать, что франки из Эдессы могут зайти ему в тыл, когда он приблизится к осаждённому городу. Не подвергается ли он опасности попасть в ловушку? В начале мая он собрал своих главных эмиров и объявил, что решил избрать другую дорогу. Сначала он пойдёт на север и за несколько дней решит проблему с Эдессой; после этого он будет иметь возможность без всякого риска встретиться с осаждающими Антиохию. Некоторые эмиры возражали, напоминая ему о тревожном послании Яги-Сияна. Но Карбуга заставил их замолчать. Однажды приняв решение, он становился упрямым как мул. Эмиры нехотя повиновались, и армия направилась к горным проходам, ведущим к Эдессе.

Ситуация в армянском городе, и правда, была неспокойной. Несколько мусульман, сумевших покинуть город, рассказали о происходивших там странных событиях. В феврале франкский предводитель по имени Бодуэн появился во главе сотен рыцарей и более двух тысяч пеших солдат. Торос, престарелый армянский князь и правитель города позвал его, чтобы усилить местный гарнизон, ввиду непрекращающихся нападений турецких отрядов. Но Бодуэн отказался действовать только в качестве наёмника. Он потребовал, чтобы его официально назвали законным наследником Тороса. Последний, будучи не только старым, но и бездетным, согласился с этим. Была устроена торжественная церемония в соответствии с армянским обычаем. Торос одел просторное белое платье, а Бодуэн, обнаженный до пояса, проскользнул под «отцовскую» одежду и прильнул к его телу. Затем наступила очередь «матери», жены Тороса, между платьем и обнажённой плотью которой Бодуэн втиснулся таким же образом перед изумлёнными взорами присутствующих, шепотом говоривших друг другу, что этот обряд, созданный для усыновления приёмных детей, казался не совсем к месту, когда «сын» был огромным и волосатым рыцарем.

Солдаты мусульманской армии громко хохотали, представляя себе то, что им рассказывали. Но продолжение заставляло их содрогнуться. Через несколько дней после церемонии «отец» и «мать» были растерзаны толпой, подстрекаемой «сыном», который безучастно наблюдал за тем, как их убивали, и затем провозгласил себя «графом» Эдессы и назначил своих франкских друзей на все главные должности в армии и администрации.

Узнав, что его худшие опасения подтвердились, Карбуга решил начать осаду города. Эмиры вновь попробовали разубедить его. Три тысячи франкских воинов из Эдессы не отважатся атаковать мусульманскую армию, которая насчитывала десятки тысяч солдат. С другой стороны, этих трёх тысяч было вполне достаточно, чтобы защитить сам город, и осада могла тянуться месяцы. Тем временем Яги-Сиян, оставленный на произвол судьбы, мог уступить натиску завоевателей. Но атабег не слушал. Только после трёх напрасных недель, проведённых под стенами Эдессы, он признал свою ошибку и опять ускоренным маршем направился в Антиохию.

Между тем в осаждённом городе повышенные ожидания начала мая уступили место крайнему разброду. Ни во дворце, ни на улицах никто не мог понять, почему войска из Мосула идут так долго. Яги-Сиян был в отчаянии.

Напряжение достигло своего апогея к вечеру 2 июня, когда наблюдатели сообщили, что франки собрали свои силы и направились на северо-восток. Эмиры и воины могли думать только об одном объяснении: Карбуга был рядом, и нападающие двинулись ему навстречу. Через несколько минут этой молвой были взбудоражены и дома и стены.

Город вновь вздохнул с облегчением. К закату солнца атабег освободит город. Кошмар наконец закончится. Был прохладный и влажный вечер. Еще долго люди вели в сгущающихся сумерках у порогов своих домов разговоры о случившемся. И, наконец, измученная, но уверенная Антиохия погрузилась в сон.

Потом в четыре часа утра с южного края города послышался глухой звук, издаваемый верёвками, трущимися о камень. С вершины большой пятиугольной башни высунулся человек и подал знак. Он не спал всю ночь, и его борода была всклокочена. Его звали Фируз, как сообщит позднее Ибн аль-Асир, и был он оружейных дел мастером и руководил обороной нескольких башен. Будучи мусульманином армянского происхождения, Фируз долгое время находился в окружении Яги-Сияна, но незадолго до описываемых событий был обвинён в незаконной торговле, и Яги-Сиян наложил на него большой штраф. Фируз в поисках мести связался с осаждающими. Он сообщил им, что под его контролем находится одно из окон башни на южной стороне города, и заявил, что готов пропустить их внутрь. Более того, чтобы доказать, что он не заманивает их в ловушку, он послал им своего сына в качестве заложника. Нападающие, со своей стороны, предложили ему золото и землю. Так был подготовлен план; он был исполнен на рассвете 3 июня. Накануне, чтобы ослабить бдительность гарнизона, осаждающие притворились, будто они уходят от города.

Когда было достигнуто соглашение между франками и этим проклятым оружейником, сообщает Ибн аль-Асир, они взобрались к этому маленькому окну, открыли его и подняли много людей с помощью верёвок. Когда поднялось больше пятисот человек, они протрубили сигнал атаки. Защитники ещё спали, утомлённые долгим бодрствованием накануне. Яги-Сиян проснулся и спросил, что случилось. Ему сказали, что сигнал трубы прозвучал с цитадели, и что она, вероятно, захвачена.

В действительности же, сигнал исходил от Башни Двух Сестёр. Но Яги-Сиян не стал уточнять. Он подумал, что всё кончено. Поддавшись своему страху, он велел открыть одни из ворот города и бежал в сопровождении нескольких телохранителей. Он скакал несколько часов измученный и неспособный прийти в себя. После двухсот дней сопротивления правитель Антиохии был окончательно сломлен. Порицая его слабость, Ибн аль-Асир повествует о его смерти с душевным волнением.

Город же в это время был в крови и огне. Мужчины, женщины и дети пробовали бежать по грязным переулкам, но рыцари легко настигали их и убивали на месте. Крики ужаса последних из оставшихся в живых постепенно смолкали; вскоре их заменило нестройное пение пьяных франкских грабителей. Поднимался дым от многих горящих домов. К полудню город окутал траур. Только один человек сохранил голову среди кровавого безумия 3 июня 1098 года: это был несгибаемый Шамс ад-Даула. Когда город был захвачен, сын Яги-Сияна заперся в цитадели с небольшой группой бойцов. Франки несколько раз пытались вытеснить их, и каждый раз оказывались отброшенными с немалыми потерями. Самый главный из франкских вожаков, Боэмонд, огромный человек с длинными светлыми волосами, сам был ранен в одной из этих атак. Сделав выводы из своей неудачи, он отправил Шамсу послание, предлагая оставить цитадель в обмен на гарантию безопасности. Но молодой эмир гордо отказался. Антиохия была владением, которое он должен был унаследовать, и потому он намеревался биться за неё до последнего вздоха. Не было недостатка в продовольствии и в острых стрелах. Величественно возвышавшаяся на вершине горы Хабиб аль-Наджар, цитадель могла противостоять франкам долгие месяцы. Они потеряли бы тысячи людей, пробуя подняться на её стены.

Решимость этих последних защитников в конце концов была вознаграждена. Рыцари отказались от штурма цитадели и вместо этого устроили вокруг неё охраняемую зону. Потом, через три дня после падения Антиохии, Шамс и его товарищи увидели к своему ликованию появившуюся на горизонте армию Карбуги. Для Шамса и горстки его несгибаемых воинов приближение исламской конницы казалось каким-то чудом. Они протирали глаза, плакали, молились и обнимали друг друга. Солдатские возгласы «Аллах акбар!» («Бог велик!») сливались над цитаделью в непрерывный рёв. Франки попрятались за стены Антиохии. Осаждающие стали осаждёнными.

Однако радость Шамса оказалась смешанной с горечью. Когда первые эмиры из спасательной экспедиции появились на его редуте, он забросал их тысячью вопросов. Почему они пришли так поздно? Почему они дали франкам время захватить Антиохию и перебить её жителей? К его крайнему изумлению, эмиры, далёкие от того, чтобы защищать тактику их армии, осуждали Карбугу за все его нехорошие поступки: Карбуга заносчивый, спесивый, негодный трус.

Дело тут шло не только о личной антипатии. Это был настоящий заговор и его зачинщиком был никто иной, как Дукак Дамасский, присоединившийся к отрядам Мосула, как только они пересекли территорию Сирии. Мусульманская армия была самым очевидным образом не однородной силой, а коалицией князей, чьи интересы часто оказывались противоположными. Ни для кого из них на были секретом территориальные амбиции атабега, и Дукаку не составило большого труда убедить своих коллег, что их настоящим врагом был сам Карбуга. Если он выйдет победителем из схватки с неверными, он представит себя как спасителя, и тогда ни один сирийский город не ускользнёт от его власти. С другой стороны, если Карбуга будет разбит, опасность для сирийских городов исчезнет. В сравнении с этой угрозой вторжение франков казалось меньшим злом. Не было ничего особо тревожного в желании Рума вернуть свой город Антиохию с помощью этих наёмников, ибо нельзя было представить, что франки создадут в Сирии свои собственные государства. Как пишет Ибн аль-Асир, атабег так раздражал мусульман своими притязаниями, что они решили предать его в самый решающий момент сражения.