Чтение онлайн

По сути, это и есть квинтэссенция сталинской революции в деревне и «социалистического преобразования» крестьянства. В то же время за этим «коммунистическим рецептом» кроются не только желания и цели, но и набор конкретных «лекарств» для каждой из болезней, которым была подвержена система коллективных хозяйств первой половины 1930-х годов.

Эти методы нашли отражение в ряде компромиссов, содержащихся в Уставе, которые призваны отразить понимание трудностей и реалий крестьянской жизни и добиться соответствия им политики партии. По Уставу, земля предоставлялась колхозам навечно, что должно было служить гарантией стабильности землепользования в будущем, а некоторыми крестьянами было, неожиданно для властей, воспринято как угроза нового крепостного права. Полностью узаконивались приусадебные участки и гарантировалась неприкосновенность частной собственности колхозников — их домов, скота, хозяйственных построек, домашней утвари и инвентаря для работы на этом участке, с подробным описанием каждого пункта. В Уставе содержалось предложение за плату использовать колхозных лошадей для личных нужд и устанавливались четкие правила исключения из колхоза{1163}. К 1935 г. большинство из этих аспектов стали предметами обычной практики в колхозах, тем самым государство подтверждало уже свершившийся факт. Уже весной 1932 г., а затем в начале 1933 г. власть несколько отступила от жесткой линии, разрешив ограниченную торговлю и признав важность более четкого определения обязанностей колхоза перед государством{1164}. Речь не идет о нарушении государством своих собственных решений, как и о том, что крестьянство диктовало свои условия{1165}. Скорее дело в том, что государству пришлось принять существующую ситуацию исходя из своих прагматичных интересов. В итоге оно «ограничилось» изъятием у своей крестьянской «колонии» зерна, свернув свою революционно-колонизаторскую миссию в отношении ее жителей или, по крайней мере, несколько умерив свой пыл.

Примерный устав сельскохозяйственной артели 1935 г. содержит хотя и косвенные, но все же доказательства того, что в условиях наступления модернизаторской деятельности коммунистов, подкрепленной грубой силой, крестьянская культура и традиции продемонстрировали свою силу и крепость. Из этого сурового испытания крестьянство, разумеется, не вышло победителем. Ужасными испытаниями для деревни стали смерть и разрушение, посеянные коллективизацией, голод и урон, нанесенный культуре села в первой половине 1930-х гг. Однако крестьянское сопротивление, будь его целью выживание или протест, продемонстрировало сплоченность и стойкость крестьянства как автономной социальной формации благодаря или вопреки агрессивному курсу государства. Пассивные и повседневные формы сопротивления, традиционные механизмы выживания и крестьянской политики предшествовали коллективизации, сопутствовали ей и продолжали применяться еще долгое время после окончания и коллективизации, и голодных лет, подрывая основы коллективного сельского хозяйства. Коллективизация завершилась победой государства, но это была пиррова победа: хотя крестьянскому бунту 1929–1930 гг. уже не суждено было повториться, а система коллективных хозяйств пустила корни в деревне, гражданская война в стране продолжалась. Противостояние двух принципиально различных культур зашло в тупик, приняв форму затяжного конфликта колонизаторов с колонизируемыми.

Свои мемуары, ставшие подлинной классикой жанра, Евгения Гинзбург начинает незабываемыми словами: «Тридцать седьмой год начался, по сути дела, с конца 1934. Точнее, с 1 декабря 1934 г.»{1166} Именно в этот день был убит видный ленинградский партийный деятель С.М. Киров. Его убийство, по мнению многих ученых, послужило непосредственной причиной начала Большого террора{1167}. Несомненно, грандиозная репрессивная кампания конца 1930-х гг. стала результатом целой цепи событий. Среди них Солженицын называет большевистскую революцию как заложившую фундамент сталинизма, в то время как другие авторы считают таковым дореволюционные исторические традиции или «опыт становления» периода Гражданской войны{1168}. Представляется, что точно так же можно смотреть на 1930 г. и хаос, жертвы и разрушения, ставшие следствием коллективизации, как на истоки сталинского террора. Наравне с революцией и Гражданской войной коллективизация сформировала поколение коммунистов, принявших «боевое крещение» в жестоком 1930 г. Прошедшие его и сохранившие при этом веру в коммунизм не могли видеть мир иначе как в черно-белом цвете. Это столь характерное для сталинизма манихейское мировоззрение делило всех на красных и белых, друзей и врагов, революцию и контрреволюцию. В 1930 г. произошло частичное оформление не только мировоззрения 1937 г., но и аппарата репрессий, с помощью которого режим позже принялся очищать страну от врагов. За это время ОГПУ, превратившееся впоследствии в НКВД, отточило методы и приемы проведения различного рода операций и многократно увеличило число своих сотрудников, сформировав множество подотделов, решавших широчайший спектр задач по раскулачиванию, массовым депортациям и распределению кулаков по «спецпоселениям» и промышленным объектам индустриальной империи. Опыт, приобретенный государством в подавлении крестьянского бунта в период коллективизации, определенно лег в основу событий 1937 г. и сказался в последующих зверствах режима.

Влияние коллективизации на эволюцию сталинского государства характеризуется прежде всего степенью его жестокости. Во всех странах наиболее очевидным следствием крестьянских восстаний стало усиление централизации и репрессивной природы государства{1169}. Крестьянский бунт был обречен на провал. Однако говорить об очевидном — значило бы игнорировать суть и значимость этих событий. Сам факт возникновения крестьянского бунта против сталинского режима в период коллективизации, как и множественность причин его провала, является исключительно важным для взаимоотношений крестьянства и государства и образования смешанной сельскохозяйственной системы как результата столкновения двух культур.

Коллективизация стала прямым продолжением пагубной большевистской революции, в результате которой к власти пришли коммунисты, правящие от имени пролетариата, составлявшего меньшинство населения страны. Крестьяне же, составлявшие его большинство, всей душой сопротивлялись последствиям революции. Сталинская коллективизация была попыткой устранить это противоречие, решив ненавистную крестьянскую проблему силой, а на обломках деревни насадив социалистическое общество и новую культуру. Это была кампания по установлению доминирования, которая имела своей целью не что иное, как внутреннюю «колонизацию» крестьянства. Она обеспечила постоянный приток хлеба в закрома государства. Она также позволила советской власти подчинить себе крестьянство с помощью мер жесткого и всепроникающего административного и политического контроля и насильственного включения в доминирующую культуру. Хотя коммунистическая партия публично объявила коллективизацию «социалистическим преобразованием» деревни, в действительности речь шла о противостоянии культур, по сути о гражданской войне между государством и крестьянством, городом и деревней.

Коллективизация представляла серьезную угрозу для образа жизни крестьянства. В ответ все его слои сплотились как особая культура, как класс в самом настоящем смысле, на защиту своих традиций, веры и средств к существованию. Корни сопротивления коллективизации уходили не в какие-то отдельные социальные слои, а в культуру крестьянства, и прибегало оно к тактике, присущей этой культуре. Крестьянское сопротивление пропитывало крестьянскую культуру. Для крестьян, как и для государства, коллективизация была гражданской войной.

Крестьянский взгляд на коллективизацию отчетливее всего проявляется в слухах. Слухи о коллективизации излагались языком Апокалипсиса. Советская власть отождествлялась с Антихристом, который начинает устанавливать свое царство на земле с помощью колхозов. Предупреждения о грядущем возмездии, войне и вторжении вызывали в памяти образы всадников Апокалипсиса. Слухи о падении нравов в колхозе порождали в сознании сельчан нечестивую триаду коммунизм — Антихрист — сексуальный разврат. Слухи, в которых коллективизация ассоциировалась с закрепощением, не всегда носили апокалиптический оттенок; крепостное право служило в них метафорой зла, земного, социального конца света, который, будучи связан с коммунистической политикой коллективизации, превращал коммунистов в помещиков, а революцию 1917 г. — в фарс. Слух был политической метафорой, переворачивающей мир вверх дном, создающей альтернативную реальность, полную символических инверсий. Тем самым слухи подрывали легитимность колхоза, коллективизации и советской власти. Они также служили проявлением коллективного мировоззрения, проекцией народной мысли и отражением политических представлений крестьянства. Мир слухов как ни один другой вид крестьянского сопротивления придавал коллективизации дух и облик гражданской войны.

Крестьяне прибегали к насилию лишь в самом крайнем случае. На атаки со стороны государства они отреагировали применением широкого спектра форм самозащиты. Самой наглядной и опасной из них являлось разбазаривание — уничтожение или продажа скота и прочего имущества, которое считалось воплощением крестьянской «темноты» и дикости. Как акт протеста, саботажа и способ освободиться от имущества, разбазаривание позволяло крестьянам защититься от той угрозы, которую нес их экономическому положению новый режим. Для крестьян, получивших ярлык «кулака», разбазаривание было одним из многих способов смены своего социально-экономического статуса, или самораскулачивания. Последнее включало в себя и другие уловки вплоть до окончательного ухода из деревни. Как разбазаривание, так и самораскулачивание сыграли непосредственную роль в безумной эскалации темпов коллективизации и раскулачивания в начале 1930 года.

Крестьянские общины также обращались к более прямым формам самозащиты, объединяясь для поддержки своих членов, обвиненных в кулачестве и подвергшихся репрессиям. Фраза «У нас кулаков нет» зазвучала по всей сельской местности, когда крестьяне осознали, что термин «кулак» не разделяет их, а, наоборот, служит важным уравнительным инструментом, поскольку на карте стояли интересы всего крестьянства, ведь практически любой мог быть объявлен кулаком. Поддержка или защита кулаков была опасной формой протеста, которая интерпретировалась государством как контрреволюционная деятельность. Когда все прочие методы были испробованы и не дали должных результатов, крестьяне обращались к наиболее традиционным формам защиты — написанию писем и петиций в вышестоящие властные органы. Они писали как за себя, так и за других, как коллективно, так и индивидуально, следуя традиционному мифу о благосклонной центральной власти в попытке восстановить попранную справедливость.

Самозащиту крестьян можно рассматривать как особую форму скрытого сопротивления. Хотя часто они играли на образе отсталого «мужика», их протест не был хаотичным и не выражал «темные стороны» крестьянской души. Наоборот, он был обдуманным, логичным, политическим и по-человечески оправданным. Самозащита могла проявляться как в скрытых, так и в открытых формах протеста. По мере возможности крестьяне старались смягчить политические последствия своих действий, разыгрывая из себя «мужиков» и «баб», утаивая факты или же подстраиваясь под доминирующий политический дискурс. В этом смысле как форма, так и содержание крестьянского протеста берут свое начало в общей культуре сопротивления, характерной как для российских, так и для многих других крестьян. Подобные акты самозащиты, наряду со слухами, позволяли продемонстрировать государству политическую солидарность и сплоченность крестьянства, готового отстаивать свои интересы.

Крестьянский террор еще больше усилил культуру гражданской войны, ставшую неотъемлемой частью коллективизации. Стимулом для его возникновения стало нарушение традиционных норм справедливости и общины, которое требовало возмездия. Террор, ставший способом ухода от коллективизации, характеризовался анонимностью, использованием уловок и различных обманных тактик. Крестьяне играли на использовании официального образа «мужика», маскируя свой протест под классовую борьбу в деревне. Объектом террора становились прежде всего крестьяне, решившие или намеревавшиеся перейти на сторону власти, а также любой чиновник, возомнивший, что насилие против общины может остаться безнаказанным. Кроме того, террор служил формой возмездия тем, кто помогал советской власти в ее кампаниях против деревни, особенно в раскулачивании, и тем самым нарушил традиции общины, ее нормы и идеалы единства. Жестокий гнет со стороны властей извне привел к новой волне насилия на селе, в ходе которой крестьяне предприняли попытку отстоять единство и автономию деревни. Террор ярче, чем любая другая форма сопротивления, показал наличие гражданской «войны внутри войны», в которой меньшинство крестьян-активистов столкнулись с общиной.