Чтение онлайн

Влиянием идеологии дело и ограничилось. Причем это влияние исходило не от эсеровских организаций, действовавших в зоне повстанчества или в самих повстанческих отрядах, а от отдельных представителей партии, как правило, бывших эсеров, занимающих командные посты или рядовые должности в этих отрядах и не имеющих никакой организационной связи с руководящими центрами партии. Об этом очень точно сказано в итоговом отчете штаба Приволжского военного округа о развитии бандитизма в Заволжье в январе-марте 1921 г. «Повстанческое движение в Заволжье, — указывалось в отчете, — зародилось одновременно с Тамбовским около середины 1920 г. и своим возникновением обязано продовольственным затруднениям в связи с неурожаем. Подпольные эсеровские организации старались создать организованное движение, но в силу отсутствия способных руководителей, весьма низкого культурного уровня местного населения, повстанческое движение вылилось в форму чистого бандитизма без определенной политической окраски и все их попытки успехом не увенчались»{923}.

На наш взгляд, авторы отчета не совсем правы, указывая на отсутствие в Поволжье способных руководителей в повстанческом движении. Они были и не уступали по уровню «боевой и политической подготовки», например, лидерам антоновского движения. Среди них и Серов, и Попов, и ряд других повстанческих командиров. Другое дело, что влияние эсеров на повстанческое движение в регионе оказалось гораздо меньшим, чем в той же Тамбовской губернии. В частности, на территории Поволжья, находившейся в зоне действия наиболее крупных повстанческих отрядов, союзов трудового крестьянства не возникало. Предпринятые же попытки их организации на уровне волостных беспартийных конференций закончились безрезультатно, никакого эсеровского подполья в регионе создано не было.

Важнейшая причина подобной ситуации, на наш взгляд, связана с национальной спецификой региона. Так, например, в докладе Секретного отдела ВЧК о повстанческом движении в Советской России по состоянию на ноябрь 1920 г. отмечалось, что в Поволжском районе «проведение в жизнь принципов национальной советской политики, создание автономных единиц — Татреспублики, Чувашской, Марийской (Черемисской), Марксштадской и Калмыцкой — в значительной степени разрядило атмосферу, тем самым устраняя некоторые условия развития политического бандитизма»{924}. Ничего подобного не было в Тамбовской губернии, где население в основном было моноэтническим по составу, и его не сильно волновали национальные проблемы. В Поволжье эсерам пришлось столкнуться с многонациональным крестьянским населением, что не могло не наложить отпечаток на эффективность их работы. Факт создания национальных автономий в Поволжье не мог не сказаться на настроениях крестьян по отношению к партии эсеров и их абстрактному в данной ситуации лозунгу Учредительного собрания. Кроме того, у эсеров возникали организационные проблемы при работе с разноязычным крестьянским населением, особенно в кадровом вопросе. «Низкий культурный уровень» крестьян в национальных районах Поволжья — факт наследия самодержавной России, не подлежащий сомнению. Поэтому он ограничивал возможности эсеров, так же как и других партий, черпать в деревне нужные им кадры.

Другой важнейшей причиной, уже упоминавшейся нами, было наследие Самарского Комуча. Как ни в каком другом регионе Советской России, в Поволжье осознавалось политическое банкротство эсеров. Особенно ясно это видели крестьяне, получившие вместо обещанной свободы и демократии казачью плетку и реальную угрозу реставрации прежних порядков. Опыт Комуча не мог не сказаться самым негативным образом не только на крестьянстве, но и на членах партии эсеров. Кроме того, чисто в «техническом плане» в период Комуча многие эсеры или погибли, защищая его, или были вынуждены выехать за пределы региона. Если даже они и возвращались обратно, то установленный над ними контроль со стороны органов советской власти не давал им возможности активно заниматься политической деятельностью.

Сдерживающим фактором в деятельности эсеров в Поволжье было и то, что регион в течение почти 2,5 лет находился в прифронтовой и фронтовой зоне, что предполагало более активную борьбу с различными контрреволюционными организациями соответствующих специальных служб советской власти.

Исходя из вышеизложенного материала, необходимо сделать следующие выводы принципиального значения.

Крестьянское движение в Поволжье в 1918–1922 гг. в целом и отдельные его проявления не были результатом политической деятельности эсеров и других антибольшевистских партий. Оно развивалось стихийно под воздействием объективного фактора — Гражданской войны и субъективного — политики Советского государства.

Эсеры оказывали влияние на конкретные крестьянские выступления, принимая в них непосредственное участие в качестве руководителей или рядовых участников, передавая крестьянам свой опыт политической деятельности. Но сами выступления происходили не в силу этого участия, а по другим причинам.

В лозунгах и программных документах движения прослеживается «эсеровский след», но лишь в том смысле, что выдвигаемые эсерами идеи совпадали с крестьянским видением ситуации. Они просто придавали крестьянскому протесту необходимую форму

В ходе крестьянского движения в Поволжье в рассматриваемый период в вопросе участия эсеров в конкретных выступлениях в полной мере проявился крестьянский прагматизм и здравый смысл. Крестьяне были восприимчивы к эсеровским идеям и самой партии лишь тогда, когда они совпадали с их интересами. Поэтому в период Комуча крестьянство не поддержало эсеров, потому что их политика этим интересам противоречила. В дальнейшем, когда ситуация изменилась, поменялось и отношение крестьян к этой партии. Таким образом, крестьяне просто использовали эсеров в качестве «спецов», но ни в коей мере не шли за ними. Ведомыми были они.

Этот вывод очень убедительно иллюстрируется отношением крестьян к организованному большевиками летом 1922 г. эсеровскому процессу. Казалось бы, они должны были сочувствовать своим прежним союзникам и помощникам! Но документы свидетельствуют об обратном. По сообщению ГПУ, в июне 1922 г. в Царицынской губернии крестьянами многих сел выносились резолюции, «клеймящие позором партию эсеров»{925}. Возможно, что в данном случае речь идет о «заказных резолюциях». Но тогда бы информаторы ПТУ обязательно зафиксировали и факты сочувствия крестьян преданным суду руководителям эсеровской партии. Подобных фактов в информационных материалах ГПУ нами не установлено.

Участие в крестьянском движении принимали как правые, так и левые эсеры. Судя по документам, наибольшую активность проявили представители левых эсеров. Видимо, это связано опять же с наследием Самарского Комуча, где у власти стояли правые эсеры. Левые же эсеры «не запятнали себя» сотрудничеством с контрреволюцией. Кроме того, работая в местных органах советской власти на правах главного политического союзника большевиков, левые эсеры находились в более тесном контакте с крестьянской массой со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Другие оппозиционные большевикам партии практически не оказали никакого влияния на ход крестьянского движения в регионе.

В целом можно заключить, что миф большевистской пропаганды и советской историографии о руководящей роли эсеров в крестьянских восстаниях в Поволжье в годы Гражданской войны не получил документального подтверждения.

Одним из пропагандистских штампов большевистской пропаганды периода Гражданской войны, а затем и советской историографии стало утверждение о причастности к крестьянским восстаниям на территории Советской России агентов белых армий. Предпринимались ли в действительности со стороны белых режимов реальные попытки как-то повлиять на настроения поволжских крестьян и крестьянское движение в регионе? Попытаемся ответить на эти вопросы.

Как уже отмечалось, территория Поволжья в течение двух лет была объектом притязаний белых армий. В 1918 г. на юге и юго-востоке региона шли бои с белоказачьей армией Краснова, на востоке — с Народной армией Комуча. В 1919 г. регион пережил два крупнейших наступления белых — мартовское армии Колчака и летнее генерала Деникина.

О влиянии белого движения на крестьянство Поволжья в 1918 г. и ответной реакции крестьянства на это влияние говорят следующие факты. Летом 1818 г., по сведениям Саратовской губчека, «по немецким колониям и русским селам ходило письмо донского казачества, отпечатанное типографским способом», с призывом к восстанию против советской власти{926}. 8 июля 1918 г. крестьяне с. Дворянское Сызранского уезда Симбирской губернии «свергнули Совет и отправили делегацию к белогвардейцам с просьбой о помощи»{927}. 15 июля 1918 г. политсводка РВС Восточного фронта зафиксировала факт белогвардейской агитации в Анниниковой волости Корсунского уезда Симбирской губернии: «помещики открыто призывали крестьян в ряды белой гвардии», а кулаки «возвращали солдат, отправляющихся для записи в Красную армию»{928}. Согласно сообщению органов военного контроля, в июле 1918 г. в Черкасской волости Казанской губернии, в районе 2-й армии, «появились белогвардейские агитаторы»{929}. О «наводнении» Саратовской губернии белогвардейцами, «ведущими агитацию против советской власти», говорилось в опубликованном в «Известиях ВЦИК» 25 августа 1918 г. бюллетене деятельности Чрезвычайных комиссий{930}. Белогвардейская агитация как одна из причин крестьянских восстаний в губерниях Поволжья была отмечена в датированной ноябрем 1918 г. докладной записке Бюро печати НКВД наркому внутренних дел Г.И. Петровскому В ней говорилось о девяти случаях белогвардейской агитации в уездах Пензенской губернии{931}. Об организации белогвардейцами вооруженных восстаний и восстановлении «темной массы крестьянства против советской власти» шла речь в приказе № 94 от 4 декабря 1918 г. президиума ВЧК губернским чрезвычайным комиссиям{932}.