Крик ангела
Шрифт:
— Ангел! Что за…
Язык у Кроули еще не до конца восстановился, и потому на самом деле это звучит скорее похоже на: «Аггео, фхо ха…», но Азирафаэль понимает и улыбается, часто моргая (почему-то глаза щиплет, словно от яркого света или дыма), и снова успокаивающе пожимает узкие пальцы.
— Все в порядке, мой дорогой. Все в порядке.
Что не мешает ему, впрочем, продолжить, добавив в голос изрядную дозу чопорности и стараясь не улыбаться:
— Но если ты хочешь, чтобы я тебя понял, тебе придется приложить к этому некоторые усилия.
«А я тебе помогу», — остается невысказанным.
Секунду помедлив, Кроули сплетает свои пальцы с пальцами Азирафаэля. И стискивает их в ответ.
При общей своей стабильности и неизменности Рай никогда не бывал одинаковым. Не то что в течение достаточно продолжительного времени, а вообще никогда. Азирафаэль это помнил, хотя и старался пореже сюда заглядывать. Последние дни не в счет.
Нет, ослепительная белизна, пустота, прозрачные стены и огромные пространства, от которых можно было словить приступ агорафобии, оставались неизменными при любых раскладках, но вот мелочи… Форма одежды. Музыка сфер. Архитектура высоких (неизменно очень высоких!) сводов. Заоконные пейзажи и другие вроде бы малосущественные детали — не зря же считается, что дьявол именно в них. Они все время менялись, вроде бы незаметно и не так чтобы очень помногу, но постоянно. Появлялось что-то новое, исчезало привычное, заменялось другим, делалось привычным, чтобы снова исчезнуть и чем-то смениться.
Вот, например, гироскутеры…
— Я не права, кое-что общее между Михаил и Дагон все-таки есть, — задумчиво сказала Всевышний, провожая взглядом Архистратига, как раз проезжавшую мимо Того Самого Кабинета по каким-то своим архангельским делам, наверняка очень важным и срочным. — И это даже не то, что они обе предпочитают женскую форму человеческих оболочек, хотя и по разным причинам. Если не принимать во внимание окраску и форму крыльев (которые, как ты, надеюсь, уже понял, есть не более чем условность), то у них равные статусы: они обе стоят по правую руку своих главнокомандующих. Они обе, по сути, главы силовых ведомств. Но разве этого достаточно для возникновения чего-то большего, чем чисто профессиональный интерес?
Азирафаэль не ответил, тоже провожая взглядом Главу Воинства Ангелов и Архангелов. Выглядела та, как всегда, подтянуто, деловито и невозмутимо, истинный образец для подчиненных. В сторону Азирафаэля и Всевышнего даже не покосилась, но Азирафаэль этого и не ждал: он уже давно понял, что стены Того Самого Кабинета имеют одностороннюю прозрачность. И вполне может быть, что с той стороны они вовсе не выглядят стенами Того Самого Кабинета. Рай постоянно меняется, оставаясь неизменным, и в этом его суть.
— Может быть, дело как раз не в общности, которой практически нет? Ну раз даже Я никак не могу обнаружить ее в достаточном количестве. Может быть, они как раз на противоположностях сошлись? Тоже ведь вариант, если разобраться, не из последних. Впрочем, сошлись и сошлись, одной проблемою меньше.
Азирафаэль опять промолчал. Михаил ему не нравилась, причем не нравилась как-то подозрительно сильно. Не то чтобы он любил остальных ангелов (особенно тех, которые норовили засадить в солнечное сплетение или пытались заставить его отказаться от суши), но в отношении Михаил чувствовал что-то более острое и личностно окрашенное. Что-то, в чем явственно прослеживалось влияние кувшина святой воды, начудесенного полотенца и отсутствия желтой резиновой уточки [15] .
15
Если бы среди книг Азирафаэля было побольше тех, которые могли бы заинтересовать Адама (например, «Конец детства»), — что маловероятно — и если бы Азирафаэль их все прочитал — что вероятно еще менее, — то, вполне возможно, многое стало бы ему куда более понятным.
Ну или ему стоило бы поговорить с Кроули. И тот, возможно, вспомнил бы, как обсуждал с каким-то малознакомым писателем за бутылкой неплохого вина концепцию воспоминаний о будущем и их влияния на настоящее человечества.
Вино действительно было неплохое.
Про Дагон Азирафаэль знал только то, что слышал от Кроули, — не так уж много, если на то пошло: Кроули становился на редкость немногословен, когда речь заходила о его нижних коллегах. Но ничего хорошего он не рассказывал точно, Азирафаэль был в этом уверен и мог бы предложить Всевышнему еще одну общую черту, объединяющую Михаил и Дагон, — они обе не нравились Азирафаэлю. Но он испытывал определенные опасения насчет того, не сочтет ли Всевышний такое его высказывание вовсе не невинным стремлением помочь. Интересно — сколько в этой мысли было от самого Азирафаэля, а сколько от Кроули? Слишком плотное общение не может не оставить следов, особенно если оно плотное настолько…
Нет. Лучше даже не думать. И уж тем более не говорить. Ничего.
Вчера он так и не предложил Кроули снова поменяться оболочками. Не смог. Теперь, когда тот пришел в себя, это должно было стать проще и наверняка бы сработало лучше простой внешней перекачки благодати через сплетенные пальцы, и Азирафаэль несколько раз пытался заговорить, объяснить, предложить сделать снова… И так и не смог. Сначала даже не понимал почему, а потом вдруг понял. И замолчал уже окончательно, ужаснувшись.
Потому что с точки зрения Кроули все могло выглядеть вовсе не так, как виделось Азирафаэлю. Ангел Господень, пусть на этот раз и без сияющего меча, снова причинял добро и наносил пользу насильственным методом, не спрашивая согласия. Да и зачем его спрашивать у какого-то грязного демона? Ангел же лучше знает, что правильно и что хорошо! Он же ангел.
Насильно. Изнутри. Воспользовавшись беспомощным состоянием… Мало ли что ему там еще могло показаться неправильным и требующим исправления, этому ангелу?
Нет, Кроули так бы, конечно же, не сказал. Может быть, даже и не подумал бы, все-таки он знал Азирафаэля не первый век. Однако вряд ли он был бы так уж счастлив узнать, что внутри его оболочки хозяйничала чужая сущность, пусть даже и не желающая ничего дурного. К тому же — в момент его полной беспомощности, когда он не мог не то чтобы возразить или защитить себя, но и просто прикрыть то, чего не хотел бы показывать. И толку говорить, что Азирафаэль ни за что не полез бы в личное, в оболочку-то полез! Словно лишая тех жалких крох свободы воли, которых у эфирно-оккультных и так практически нет и которые от этого еще более драгоценны…
— Хотела бы я знать, какой идиот придумал, что я дала ее людям, эту вашу чертову [16] свободу воли? — Всевышний поморщилась. Вздохнула. — Ее никто никому не может дать извне! Никто. Никому. Даже Я. Это попросту невозможно. Точно так же, как и отнять. Только изнутри! Только сами. Сами! Просто взять. Взять и сделать что-то… да что угодно, ты же свободен! Ты же теперь можешь, просто можешь. Ты же ее взял, свободу эту. Сам. Свободу верить и свободу отказаться от веры. Свободу собирать из камней пирамиду и свободу кидать теми камнями в ближних. Свободу нарушить запрет и свободу посчитать, что оно того стоило. Свободу помочь, отдавая оружие тем, кому оно нужнее, пусть даже от этого вовсе не всем будет так уж и хорошо — вспомним хотя бы бедного льва. Или свободу шагнуть под чужое крыло, пусть даже от этого и никому не станет плохо. Не говори мне, Азирафаэль, что ты до сих пор продолжаешь считать, будто ее у вас не было, не надо. Поверь своему красноволосому другу: ты плохо умеешь врать.
16
Конечно, в устах Всевышнего слово «чертов» не может быть просто привычным обиходным ругательством. Хотя бы потому, что Она помнит те времена, когда подобного определения не существовало в природе — как, собственно, и того, что оно определяет. И так же Она помнит (ибо память Ее поистине всеобъемлюща), как оно появилось и чем было обусловлено (нельзя сказать, чтобы при непосредственном и активном Ее участии, но и не совсем уж без оного). Но какой именно смысл Она вкладывает в это понятие сейчас (особенно применительно к свободе воли) — остается ничуть не менее непостижимым, чем и весь Ее план в целом.
Азирафаэль и не стал ничего говорить. И даже в сторону коридора не посмотрел ни одним из своих глаз [17] . Но Всевышний его поняла правильно. Ухмыльнулась, салютуя бокалом (нектаром запахло острее), пожала плечами, ничуть не смутившись:
— Невозможно дать свободу воли тому, кто ничего не хочет решать сам.
Ее улыбка была непостижимо злорадной.
— А знаешь, что самое забавное? — сказала Она вдруг, резко меняя тему и тон. — Армагеддон. То, что вы так к нему все готовились и были так уверены… Я ведь никогда его не планировала, это добавили уже потом, много позже, при переписке. Та самая свобода воли. Как и точную дату, кстати. Но вы так готовились, так старались… Было жалко портить вам праздник. — Всевышний хмыкнула, покачала головой. И вдруг добавила совершенно серьезно и даже жестко: — Кто бы мог подумать, что для возобновления вашего сотрудничества потребуется его сорвать?
17
Ни одним из всего лишь двух, положенных при парадной форме, коей на Небесах считалась именно человеческая оболочка, сотворенная по образу и подобию. И хотя уже несколько тысяч лет (как минимум больше двух) считалось моветоном швыряться молниями в нарушителей дресс-кода, любящих покатать колеса или помахать крыльями, но посматривали на них все еще довольно-таки косо. Словно на президента солидного банка, пришедшего на отчетно-выборное собрание акционеров в шлепках на босу ногу, бермудах и сетчатой майке.
Глава 14. Запад есть запад, восток есть восток…
— Какого хрена делает на мне эта гадость, ангел?
— Это не гадость, это пижама.
— Кто сейчас спит в пижаме?!
— Не знаю, мой дорогой, дай-ка подумать. Может быть, я?
— Ангел! Ты вообще не спишь! Ты сам сколько раз говорил!
— Дай-ка подумать еще, мой дорогой. Может быть, ты?
— Я вообще сплю голым! Да, ангел! Голым. Мне так больше нравится!
— Не в моем доме, мой дорогой. У меня, пожалуйста, будь добр делать это в пижаме.