Крик ангела
Шрифт:
Сумерки постепенно густели, наливались насыщенным лиловым, в них все ярче проступали теплые оранжевые кляксы фонарей. Темно-розовая реклама расположенного на противоположной стороне улицы стриптиз-бара, днем почти невидимая, теперь светилась пронзительным ядовито-малиновым неоном, пачкала фуксией мостовую. Спешащие по своим делам прохожие не обращали внимания на темные окна книжного магазина — точно так же, как и сам Азирафаэль не обращал ни малейшего внимания на этих прохожих. Свет он зажигал только в задней комнате, а темные окна на темной улице вряд ли способны вызвать усиленный интерес. Впрочем, он и вообще не был уверен, смог ли бы кто из прохожих увидеть магазин, накрытый сферой абсолютной защиты, даже если бы тот сиял огнями, словно рождественская елка.
Он стоял, глядя на смутные тени и оранжевые пятна в лиловом сумраке. И думал о том, имеет ли какое-либо значение то обстоятельство, что дверь его магазина выходит на юг.
Не запад. Не восток. Не райская и не адская сторона улицы — перекресток. Юг. Нейтральная зона. Может ли быть в этом какой-то особый смысл?
Двести лет назад, выбрав именно этот дом под свой будущий магазин, он не думал ни о чем подобном. Просто отметил как факт, не более, но ведь не думал же? Про масонские знаки думал и счел их хорошей приметой, своеобразной и мало кому понятной шуткой [31] , но географическое расположение дверей вряд ли тогда могло показаться ему настолько забавным. Или важным. Или вообще достойным того, чтобы о нем лишний раз думать.
31
Когда-то очень и очень давно (точную дату Азирафаэль не то чтобы не помнил, просто не хотел лишний раз уточнять, предпочитая считать, что если что-то было настолько давно, то оно может более и не считаться правдой) Азирафаэль попытался вступить в орден вольных каменщиков (перепутав его с орденом иллюминатов, но не об этом речь). И был с позором изгнан из сей почетной ложи до истечения испытательного срока (по негласной формулировке мастера (если ее предварительно как следует отцензурить) — за избыточную леность и недостаточное благочестие). После чего начал испытывать к означенному ордену довольно-таки противоречивые чувства, ни одно из которых ангелу вообще-то испытывать не полагалось.
Не запад. И не восток. Не Небеса, но и не Преисподняя. Просто земля. Просто юг. Просто то, что ты выбираешь сам. И, может быть, не только ты, но и тот, кто пришел в день открытия с букетом и коробкой конфет наперевес, с улыбкой, такой же наглой, как и всегда, и только, может быть, самую чуточку смущенной… Думал ли тот, пришедший так не вовремя (вовремя!), тогда об этом?
А ты сам — думал?
Может быть, все-таки думал… Но постарался поскорее выкинуть глупости из головы. Потому что это действительно глупости, глупости и ничего более. Все знают, что не бывает гнезд на двоих, даже у куда более близких сущностей — и то не бывает. Гнездо — дело интимное. Оно для одного и только для одного. Оно как Боливар и двоих не вынесет.
А глупые мысли — всего лишь глупые мысли. Как есть глупости — и более ничего.
Глава 19. Доброе утро, ангел!
— Все будет хорошо. Обязательно будет, слышишь? Просто для этого нужно время. Я надеялся, все выйдет быстрее, но… Так получилось. Но это неважно, понимаешь? Не должно быть важно. Все равно все будет хорошо. Просто немного попозже. И все. Но будет. Я тебе…
Азирафаэль замолчал на полуслове, настороженно прислушиваясь, однако тревога оказалась ложной: Кроули все еще спал. Даже отсюда Азирафаэль отлично слышал его ровное дыхание, идеально синхронизированное с ритмическим рисунком ангельского крика. Вот и хорошо. Вот и пусть спит. Спать полезно. Пусть спит как можно дольше.
И не узнает, что Азирафаэль тут как последний дурак сидит и разговаривает с машиной…
— Ты, главное, не расстраивайся. Он тебя вовсе не бросил, ему просто сейчас нельзя, понимаешь? Вот окрепнет, и все у вас будет, так тебя гонять начнет — самой надоест! Потерпи.
А что было делать, если она стояла тут, в темноте, вся такая поникшая, потерянная и несчастная?! С такими подозрительно блестящими фарами и выражением такого отчаяния на капоте, с каким только в ближайший телеграфный столб на пятой передаче! Думаете, машина не может выглядеть вконец несчастной и суицидально настроенной? Ну, это всего лишь значит, что вы никогда не видели машину, принадлежащую Кроули. Эта — может.
— Ты только не торопи его, пожалуйста. Ты ведь сильная. А он не железный.
Очень хотелось погладить ее хотя бы по приборной панели, если уж не по рулю. Но Азирафаэль не стал (точно так же, как не стал садиться на водительское сиденье, привычно устроившись справа, на пассажирском): все-таки она была машиной, а не потерявшимся котенком. К тому же машиной Кроули. У нее была собственная гордость, и это стоило учитывать.
— Главное, помни, что ты «его малышка» и он тебя сильно любит, хотя вряд ли когда-нибудь признается. Ну, он такой, ты же его знаешь…
Она слушала, он был уверен. И слышала. И потихоньку тянула энергию, но как-то осторожно и даже почти робко, словно бы извиняясь. Но все равно тянула. Ну и ладно. Азирафаэль не стал закрываться, даже слегка помог, не так уж много ей и надо, если на то пошло. А силы — не благодать, их он и без Небес восстановит довольно быстро.
Глаза у Кроули оказались золотисто-карими, очень-очень светлыми, словно северный янтарь. И совершенно человеческими, с круглым совершенно человеческим зрачком посреди совершенно человеческой золотисто-карей радужки. Совершенно восхитительные глаза. Вот только…
— Ангел! — Кроули развернулся на звук и попытался поймать его руку. Поймал (Азирафаэль быстро подставил ее в нужное место, не дав промахнуться). Стиснул пальцы. Нахмурился с подозрением. — Ну и как тебе мои новые глаза?
— Они прекрасны. Впрочем, как и всегда.
— Ха!
Кроули моргнул, слегка расслабляясь. Уточнил:
— Сейчас ведь ночь, да? На улице тихо.
Его голова была повернута в сторону яркой настольной лампы, свет бил ему прямо в лицо, он наверняка чувствовал исходящее от нее тепло, может быть, потому и повернулся, пусть даже и неосознанно… Но зрачки золотисто-карих глаз не спешили сузиться в точку, оставались по-прежнему слегка расширенными, круглыми. Даже если посветить в них фонариком, они не отреагируют. Азирафаэль уже пробовал.
— Да, мой дорогой. Четвертый час пополуночи. Спи.
Когда Кроули открыл глаза в следующий раз, уже утром, зрачки его снова были вертикальными.
Азирафаэль уютно устроился в кресле рядом с диваном, перечитывая свой любимый «Веер леди Уиндермир» и в ленивой праздности размышляя о том, почему ему кажется смутно знакомой описываемая Уайльдом ситуация с обидевшейся на пустом месте героиней, которая решает вести себя намного хуже, чем она есть на самом деле [32] , когда Кроули глубоко вздохнул и пошевелился, потягиваясь, а потом открыл глаза — пронзительно желтые и совершенно не сонные, с вертикальной стрелкой зрачка, сразу же сузившейся на свету.
32
«Веер леди Уиндермир, или Пьеса о хорошей женщине» рассказывает историю о том, как некая верная жена и добропорядочная во всех отношениях молодая дама получает информацию от не менее добропорядочных светских подруг о неверности ее горячо любимого супруга, который предпочел собственной юной, прекрасной, любящей (и ранее вроде бы тоже любимой) жене недавно появившуюся в свете сомнительную леди с подозрительно таинственным прошлым, которая к тому же еще и намного старше его жены и вообще годится ей в матери! Возмущенная самой возможностью подобного предательства (или тем, что его уже давно и горячо обсуждают в свете), жена задает мужу прямые вопросы и требует немедленно прервать общение с подозрительной леди. Муж отказывается отвечать на вопросы (или отвечает довольно уклончиво), отказывается прерывать общение и даже приглашает означенную леди на прием по случаю дня рождения жены, несмотря на категорическое несогласие последней. В итоге верная и любящая жена, обиженная и оскорбленная в лучших чувствах, решает перейти на темную сторону (не правда ли, что-то где-то как-то слегка напоминает… особенно в части задавания раздражающих вопросов… оставшихся без ответов, естественно), то есть принять непристойное предложение давнего поклонника и сбежать с ним сразу после приема, раз уж жизнь ее все равно кончена. Но драматическая ситуация разрешается благополучно, поскольку на приеме выясняется, что подозрительная леди является родной матерью героини. Когда-то давно она с присущим молодости легкомыслием предпочла обществу своего новорожденного (и весьма беспокойного) чада более интересные и волнующие вещи (молодая была, глупая, что поделать?). А теперь поумнела, вернулась и пытается наладить отношения с дочерью через ее мужа. Все счастливы. Кроме неудачливого поклонника жены, конечно, с которым никто так и не сбежал, ну да кому какое дело до неудачников?
— Доброе утро, ангел!
То, что Кроули окончательно пришел в себя и никуда уходить не собирается [33] , было заметно сразу, по всему его облику и поведению заметно. Ухмылка его была самодовольной, подбородок гордо выпячен, и вообще он умудрялся возлежать на диване с таким видом, будто это трон, а сам Кроули — по меньшей мере наследный принц в изгнании.
— И тебе доброе, мой дорогой.
Азирафаэль аккуратно закрыл томик (первоиздание, естественно, с дарственными надписями: под безукоризненно вежливой убористой вязью от рассыпавшегося в благодарностях издателя — стремительно летящие строчки куда менее официального и более фривольного содержания, уже от автора) и положил его на придиванный столик. В конце концов, «Пьесу о хорошей женщине» он читал неоднократно и мог бы, наверное, пересказать слово в слово. К тому же он не хотел лишний раз злить Кроули: тот по какой-то непонятной причине испытывал к пьесам Уайльда отвращение чуть ли не большее, чем к творениям Шекспира, и был готов в любой момент донести до всех окружающих свое негативное мнение об обоих драматургах, даже если его никто и не спрашивал.
33
И вовсе не из-за слабости, просто таково его сиюминутное желание, ясно? То есть нежелание. Вот. А с желаниями и нежеланиями Кроули приходится считаться всем, даже самому Кроули.
Вот и сейчас Кроули сморщил нос, ухмылка его стала шире и жестче, и он уже набрал в грудь воздуха, собираясь сказать что-то не слишком приятное, и даже руки на груди скрестил, устраиваясь поудобнее для долгой прочувствованной речи, и… тут его взгляд зацепился за рукав пижамы. И залип.
Кроули рассматривал черную клетчатую ткань какое-то время с непроницаемым выражением лица, потом осторожно и медленно выпустил воздух сквозь зубы. Снова вдохнул, также сквозь зубы. Провел пальцами по отвороту до воротника и обратно. Повертел рукой, рассматривая манжету.