Чтение онлайн

Она что-то сказала иностранцам, подхватила Рафаловича и повлекла его к дверям. На выходе он обернулся. И увидел, что старик, хищно ощерившись, явственно ему подмигнул.

До машины добрались без приключений. Тед почтительно распахнул дверцу, принял из его рук «дипломат» с деньгами, передал Тане, которая на этот раз села рядом с шофером.

– Получилось, – не оборачиваясь, сказала она. – Спасибо, Фаллос.

– Я… я тебя ненавижу! – неожиданно выкрикнул он.

– Это твое право…

Дальнейший путь проделали в молчании. Под конвоем Теда Рафалович поднялся в отведенную, ему комнату и сразу рухнул на кровать. На двери щелкнул замок. Минут через десять щелкнул снова… Невидимая рука поставила на пол прикрытый салфеткой поднос, и дверь вновь закрылась. «Не подойду», – решил Леонид – и тут же спрыгнул с кровати, подошел, сдернул салфетку. Три розовых бархатистых персика, длинный сэндвич – половина французского батона, масло, черная белужья икра. Бутылка. «Шато-лафит», – прочел он на этикетке. Небольшая серебряная салатница, прикрытая крышечкой. Рафалович хмыкнул, приподнял крышку. На дне салатницы лежала, скорее всего, одна из тех пачек, которыми был набит черный «дипломат».

– Тьфу на вас! – пробормотал Рафалович. – В доме врага…

Но жрать хочется. И перед кем держать принципы, в пустой-то комнате? Пачка перекочевала во внутренний карман, в одной руке оказался батон, в другой – стакан с лафитом. Надо же, суки, как его вкусы угадали! За стеной заиграл Моцарт…

– Ты спал? Извини…

– Какое там спал!

– Если хочешь, спускайся вниз. Выпьем. Я одна.

Собственно, одну бутылку он уже уговорил. Почему бы не вторую? Тем более что даже не знаешь, придется ли еще когда-нибудь…

– Вот и все. В четыре заедет Тед, отвезет тебя на летное поле. Утречком будешь в своем Монако. А через месяц-другой забудешь наше маленькое приключение, как дурной сон.

Таня лениво потянулась к фигурной бутылочке «Луи-Трез», стоящей между ними на низком столике, плеснула себе на донышко бокала.

– Дурной сон, – повторил Рафалович. – А что я Лильке скажу?

– Объясни, что неожиданно подвернулся быстрый и выгодный гешефт. Тем более что для тебя так оно и было. Как бы ты ни был крут у себя там, в Союзе…

– В России, – автоматически поправил он.

– Ну да, в России, конечно. Двадцать тысяч гринов за день работы…

– Десять, – снова перебил он.

– Извини. Вон там, на каминной полке. Потом возьмешь.

Рафалович посмотрел на Таню и с горечью спросил:

– Так зачем надо было ломать всю эту комедию? Чувства изображать, в горы меня тащить, дурью накачивать… – Он скривился, будто лимон проглотил. – Я бы и взрячую тебе подыграл, за такие-то гонорары.

– Подыграл бы, говоришь? А в какой, по-твоему, игре?

– Ну, я не знаю… Афера. Масштабная грамотная афера. Вы со старичком красиво кинули этого жирного лоха…

– Скалли-то? Это так, побочный сюжет.

– Ни фига ж себе побочный! На четверть лимона… – Рафалович рывком встал, заходил по просторной комнате, без надобности трогая разные предметы. – Это же огромная сумма! Думаешь, он смирится с такой потерей, не будет искать вас?..

– Нас?

– Ну, тебя, старика этого, меня…

– Сядь и успокойся. Этот идиот никого уже искать не будет.

– Уже? – выдохнул Рафалович. – Так его что, того?..

– Эк ты, болезный, разволновался-то, а еще говоришь – взрячую подыграл бы.

– Ну я ж не знал, что мокрое…

– А что ты вообще знаешь? – Таня смотрела на него с откровенной, издевкой. – Ладно, не бзди, Маруся, дело чистое, концов не найдут. А на тебя и подавно не выйдут, если, конечно, язык распускать не станешь.

– Я? Язык распускать?

– Вижу, понял. Ну и ладненько. – Она сладко потянулась. – Ты посиди еще, а мне пора на боковую. Простишь, если провожать не выйду?

– Но для чего… для чего?! – не слушая ее, воскликнул Рафалович. – И почему я?

Таня небрежно махнула рукой.

– Так уж вышло. Просто ты, золотой мой, до головокружения похож на одного человечка. Большого человечка из маленькой, но зело богатой страны. Впрочем, большим ему теперь уж не бывать.

– Подставили?

– Как кролика Роджера. Тебя же, дружочек, скрытой камерой снимали, и утром, в парке, и на вилле у папы Карло. Отсюда и очки, и маскарад мой вечерний. Так что не парься понапрасну. А Лилечке твоей, чтобы любознательность погасить, ты, пожалуй, лучше скажи, что два дня и три ночи со мной кувыркался, а потом опомнился и к законной прибежал. Купи что-нибудь хорошее. Бабы, они такие покаяния любят…

Но объяснять Лиле ничего не пришлось. Портье в «Отель де Пари» с сочувственным видом передал ему его краснокожую паспортину, чемодан и гневную прощальную записку с множеством орфографических ошибок.

Жена так и не простила ему ни измены с ее лучшей школьной подругой, ни того идиотского положения, в которое он невольно поставил ее саму. После шумного и скандального развода она с мальчишками укатила к маме в Хайфу, куда он ежемесячно переправлял по тысяче долларов содержания…

– Эй, иди сюда! – крикнул Рафалович в раскрытую дверь, а когда, по-прежнему надувшись, вошла Аллочка, прихлопнул ее по попке и ворчливо спросил: – Ну, и что стоит твоя Австралия?

Аллочка завизжала и бросилась ему на шею.

– А?! Что?!

Таня встрепенулась, резко оторвала голову от подушки, села.

– Ты кричала, – хрипловатым со сна голосом сказал Павел.

– Сон…

– Опять во дворце летала?

– Если бы… – Она успокоилась, только дышала часто. – Такое привиделось… Жуткое, непонятное. Двойное какое-то.

– Двойное?

– Ну, будто я там – и не я в то же время. Словно на себя со стороны смотрю, как в кино. Только это не кино, и я в нем – совсем не я. Стройная, подтянутая, кудри рыжие по плечам…

– Рыжие? – Павел непроизвольно вздрогнул.

– И очень красивая, только красота такая… снежная, нечеловеческая даже. Недобрая красота… И будто ведет меня – и не меня – кто-то по коридору, длинному-предлинному, и пол в коридоре том каменный, холодный, а я босая. На глазах повязка, но я все вижу, только не сама, а та я, которая со стороны… Ну вот, совсем запуталась…

– Нет-нет, я все понимаю.

– И вот отворяют передо мной комнату, большую вроде, но пустую, только посередине кресло высокое, а к нему провода тянутся. И тут я понимаю, что меня – то есть ту, которая во сне, – сейчас в этом кресле казнить будут. Сердце так в пятки и ухнуло… Будто падаю. И проснулась.

– Да уж… Это знаешь как называется?

– Как?

– Перевозбуждение, вот как. Которую ночь уже не спала толком, землю родную через столько лет увидела, новые впечатления, новые знакомства… и старые тоже. Сегодня вон до половины пятого по городу гуляли. Вот дурь всякая и мерещится. Постарайся заснуть, а? Таблетку дать? – Он бережно дотронулся до ее черных волос, откинул со лба упавшую прядь.

– Да ну ее! И так глаза в кучку… – Таня сладко зевнула. – Привидится же такое, честное слово…