Чтение онлайн

Так как о преследовании христиан при Диоклетиане вообще самом суровом — вопреки воле выдающегося государя, — еще помнят многие современники, то Евсевий уже не мог оплакивать десятки тысяч жертв (более чем удивительно) (Преследования для церковных вождей — часто радость Об этом можно прочитать даже у пап XX века Преследования взбадривают, побуждают к тесному сплочению, — лучшая пропаганда временем). Евсевий, который опубликовал особое послание «о мучениках в Палестине», пишет в своей церковной истории «Мы знаем тех из них, которые в Палестине выделялись» Евсевий теперь больше не называет «десять тысяч», а в общей численности 91 мученика. В 1954 г де Сент Круа исследовал в «Harvard Theological Review» данные «отца церковной истории», при этом в наличии осталось шестнадцать мучеников: в самые худшие, десятилетия продолжавшиеся античные преследования христианин, на Палестину ни разу не приходилось двух мучеников в году. Несмотря на все, один из сегодняшних защитников Евсевия считает ошибочным заключение, что он «не имел никакой научной совести» (Уоллес — Хадрил).

Сами же языческие императоры, «Богом» посланные, однако, представители его «порядка» (стр.164), были теперь покрыты худшими нечистотами отцов церкви. Если для Афенагора они были добры и мягки, мудры и праволюбивы, миролюбивы, благодетельны, жадными к знаниям (стр. 161), то уже в начале IV столетия их бичевали как не имеющих себе равных монстров.

ЯЗЫЧЕСКИЕ ИМПЕРАТОРЫ — РЕТРОСПЕКТИВНО

Христианский триумфальный рев начался около 314 г, то есть сразу после переворота, поджигательским посланием Лактанца «О типах смерти преследователей», — настолько пошлым по теме, стилю, уровню, что многие долго не хотели признавать «Cicero christianus», в то время как подлинность сегодня (почти) неоспариваема. Имеется мало бранных слов, которые бы не употребил Лактанц в этом послании в адрес римских императоров «противников Бога», «тиранов», которых он сравнивает с волками, «чудовищ». Переворот едва завершился, и уже, комментирует фон Кампенгаузен, «старую церковную идеологию мученичества и преследования как ветром сдуло и она обернулась почти своей противоположностью».

Император Деций (249–251 гг.), преследователь христиан, хотел, как свидетельствуют монеты («рах provincial» [91]), возглавлять мирный режим, был, согласно историческим источникам, прекрасным человеком. В битве при Абритте в Добрудже он потерпел поражение от вождя готов Книвы и погиб. Этот Деций для Лактанца — «враг Бога», «достойное отвращения чудовище», корм исключительно «диких животных и птиц» О Валериане (253–260 гг.), который тоже преследовал христиан, а потом умер в персидском плену, Лактанц утверждает, что с него «сняли кожу и покрасили красной краской, чтобы в храме варварских богов хранить как память о блестящем триумфе» Диоклетиана (284–305 гг.), который призвал бедного Лактанца в Никомедию в качестве «rhetor latinas» и во время преследований, проведенных Лактанцем в имперской столице, не затронул, отец церкви называет «великим в изобретении преступлений». И Максимиан (285–305 гг.), соимператор Диоклетиана, как рассказывает Лактанц, не отказывал «его злобным желаниям ни в малейшей мере» «Куда бы он ни направлял свой путь, там вырывали девушек из рук родителей, чтобы сразу же быть в его распоряжении». Однако «всех злых, когда-либо живших», превосходил пасынок Диоклетиана император Галерий (305–311 гг.), которого Лактанц считал непосредственной причиной начавшихся в 303 г. погромов. Следовательно, он обратил свое внимание «на несовершенства мира».

Всякий раз, когда «подлый» хотел «развлечься», он призывал своего медведя, «в дикости и размерах ему совершенно подобного» и кормил его людьми. «И когда у них вырывали конечности, он мог удовлетвореннейше смеяться, и никогда он не ел вечером без человеческой крови», «лишь огонь, крест и дикие звери были повседневными и привычными вещами», царил лишь «всеобщий произвол». При взыскании налогов вымирали люди и домашние животные. «Остались еще только попрошайки. Но смотри, мягкосердечный человек сжалился и над ними, чтобы положить конец их нужде. Он собрал их всех вместе, погрузил на лодки и утопил в море».

Христианская историография.

Причем Лактанц в этом «первом христианском вкладе в философию и теологию истории» (Пишон) не забывает уверять, что он собрал «все эти события с добросовестной точностью», «чтобы память о столь больших событиях нисколько не потерялась или чтобы будущие историографы не исказили правду».

Как наказанье Божье дан Галерию рак, «чудовищный гнойник в нижней части гениталий» (Евсевий говорит скромнее о том месте, «которое нельзя назвать») Церковные писатели Руфин и Оросий позднее придумают самоубийство. Однако Лактанц, со времени которого историография считала Галерия «диким варваром» (Альтендорф), со сладострастием изображает на протяжении ряда страниц течение болезни (однако, в другом месте, он тоже, как и епископ Киприан, подслащивает верующему вечностью взгляд на жалкое состояние обреченного). «В теле образовались черви. Запах пронизал не только дворец, но распространился по всему городу»! «Его пожирали черви, и тело в невыносимых страданиях распадалось в гниль…». Епископ Евсевий добавляет «Тех из врачей, которые просто не смогли вынести всю меру отвратительного запаха, убивали, других, которые, не смогли найти средство лечения, безжалостно казнили».

Христианская историография.

Вместе с тем смертельно больной Галерий, чей конец отцы церкви живописали всеми красками античных топик, издал 30 апреля 311 г «Эдикт о терпимости из Никомедии». Указ прекратил гонения христиан — здесь еще раз оправданный диоклетианской государственной идеологией, — и сделал христианство religio licita, причем христианам разрешал, даже предлагал восстановить свои церкви, «однако при условии, что они никаким образом не будут действовать против порядка». Но в силу этой, конечно, не очень дружественно сформулированной «Magna charta» [92]новой религии умирающий в Сердике Галерий несколько дней спустя представил «похвальное свидетельство своей личной искренности» (Хенн); так, однако, «впервые в истории христиане определенным образом были законно признанными» (Грант).

Галерий, который правил дунайскими провинциями и Балканами, с Сирмией как предпочтительной резиденцией, хотел обновить империю, политически и религиозно, согласно представлениям диоклетианского двора. Он не был чудовищем, которое выпрыгнуло из-под пера Лактанца и других отцов церкви, а, по сведениям из надежных источников, хотя и достаточно неотесанным, однако благоразумным и справедливым. Аврелий Виктор, в 389 г городской префект Рима и автор римской истории императоров, отмечает у бывшего погонщика скота наряду с «грубостью» и «невоспитанностью» также «способности, которыми природа его отличила». Он с похвалой отзывается среди прочего о приобретении им плодородных земель в Паннонии (названной по имени его склонявшейся к христианству жены Валерии провинцией Валерия), искоренении чудовищных лесов, о стоке для озера Пелсо, вероятно, Платцензее, в Дунай.

Конечно, Лактанц, который лишь недавно, когда христианство еще подавляли, призывал «Не должно быть ни насилия, ни несправедливости, так как к религии нельзя принудить», «словами, а не побоями нужно защищать дело», «терпением, а не жестокостью, верой, а не преступлением», Лактанц, который еще только что называл «корнем законности и общим основанием справедливости» тезис, «чтобы ничего не делать ближнему, что сам не хочешь терпеть, что по самому себе надо определять, что хорошо ближнему», — этот самый Лактанц теперь обзывает языческих властителей преступниками против Бога и ликует, что от них «не осталось ни побега ни корня». «В земле лежат они, которые противились Богу, которые разрушали святые храмы, пали в ужасном падении, — поздно, но глубоко и по заслугам». Напротив, отец церкви с восторгом встречает массовые убийства Константином пленных франков в Трирском амфитеатре. И взахлеб благодарит в конце своих «Видов убийства преследователей» «вечное милосердие Бога» за то, что он, «наконец, взглянул на землю, что он сподобился свое стадо, злобными волками частью опустошенное, частью рассеянное, восстановить и собрать, а злобных чудовищ искоренил. Господь их истребил и смел с лица земли Итак, нам остается триумф Бога приветствовать ликованием, победу Господа отметить хвалебными песнями. Нам остается…».

И последующий фаворит Константина, историк церкви Евсевий, вел себя соответствующе и оскорблял языческих императоров не меньше. Он утверждает, что Валериан «убивал несчастных детей, приносил в жертву детей достойных сожаления родителей, исследовал внутренности новорожденных, разрезал и разрубал изображения Бога». Похожее навешивает Евсевий и на императора Максенция, присоединив к этому еще убийство и беременных женщин с помощью львов (наряду с мнимым массовым убийством сенаторов, ср. стр. 192). Однако в подобных поступках язычников обвиняли часто, они стали прямо-таки предметом обсуждения церковной историографией и приписаны Галерию, Максимиану, Северу и, естественно, императору Юлиану, «Отступнику». Это не могло быть обременительным для Евсевия, человека, который в своем «Praeparatio evanglica» продемонстрировал грязь и низость язычников и величие и блеск добродетелей своей стороны в пятнадцати книгах, для которого весь эллинизм олицетворялся в образе черта, «языческого дьявола, который ненавидит добро и любит зло», который нападал «наподобие свирепой собаки» на, ах, таких благородных христиан, в «зверином безумии», «исполненные рокового и пагубного для души яда», натравливал «на нас каждого дикого зверя и каждое чудовище в человеческом облике». Таким образом, Евсевий тоже вне себя от счастья, что Константин «теперь как раз тех преследовал, которые это делали, и карал их заслуженным божьим наказанием»; что владыки теперь «плюют в лицо мертвым идолам», «попирают ногами законы дьяволов», высмеивают «безумие» язычников, «исчезло все безбожное отродье с человеческого горизонта», «дикие звери, волки и всякого рода ужасные и хищные чудовища».

Но прежде чем мы рассмотрим новые христианские величества, нужно коротко обернуться к двум первым великим противникам христианства, так как их атаки показывают, насколько рано и проницательно язычники поставили под вопрос поведение отцов церкви, нередко убедительно возражали, доводя его ad absurdum.

ЦЕЛЬС И ПОРФИРИЙ — ПЕРВЫЕ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ПРОТИВНИКИ ХРИСТИАНСТВА

Хотя антихристианские труды этих философов были, что понятно почти само собой, уничтожены уже первыми христианскими императорами, но их можно частично реконструировать по трактатам их противников, прежде всего Оригена, который в 248 г написал ответ в книгах, причем влиятельнейший христианский теолог раннего времени явственно затрудняется с возражениями Цельсу, и тем больше, когда аргументы последнего его самого убеждают Ориген, впрочем один из самых уважаемых христиан вообще (стр.147), прибегает при этом к всевозможным уловкам, усекает существенное, замалчивает его совсем, — вопреки повторяемым уверениям в противоположном. Он подсовывает Цельсу, который, конечно, писал тенденциозно, но всегда опирался на факты, свой собственный вымысел и называет его столь часто, сколь можно, путаником первого ранга, хотя его собственная реплика предоставляет «лучший контраргумент» (Геффкен).

«Истинное слово» (Alethes Logos) Цельсия, возникшее в конце II-го века, было первым памфлетом против христианства. Как диатриба платоновской философии, — он большей частью относительно искусен, нюансирован, то трезво доказателен, то ироничен, не окончательно непримирим Его автор показывает себя сведущим в Ветхом Завете, в Евангелиях, хорошо знакомым с развитием христианских общин, автор, о котором лично мы знаем очень мало, но труд которого не показывает его легкомысленным.

Цельс проницательно обнаружил щекотливые места. Например, смесь христианского учения, с одной стороны, из иудаизма, с другой — из элементов стоицизма, платонизма, персидских, египетских учений, мистических верований. Он находит, однако, что «эти вещи лучше всего выражены у греков и без высокомерного шума и деклараций, будто бы они явлены Богом или сыном Бога». Цельс иронизирует по поводу самоуверенности евреев и христиан, их жалких претензий на избранность. «Вначале там Бог, потом сразу мы, им созданные и ему во всем подобные, нам все подчинено, земля, вода, воздух и звезды, по нашей воле все это там и чтобы нам служить». В противоположность этому Цельс сравнивает «род евреев и христиан» со «стаей летучих мышей или с муравьями, которые вышли из своего сооружения, или с лягушками, которые уселись вокруг болота, или с дождевыми червями» и полагает, что человек не имеет никаких существенных преимуществ перед зверем и является частью космоса, чей творец на карту поставил все.