Чтение онлайн

Евгений был, по преобладающему мнению, религиозно индифферентным, но со времени своего возвышения все более связанным с языческой реакцией христианином. Хотя он не особенно содействовал ей, но поначалу санкционировалее. Он не издал законов ни против «еретиков», ни против евреев, однако же хотел быть с церковью на дружеской ноге. Короче, он однозначно добивался религиозно — политической терпимости. Многократно доказано, «что языческая реакция согласилась с Евгением в усилиях по полному политическому взаимопониманию, конечно, при условии, что языческая религиозность будет допущена» (Штраус). Но этого не хотели ни Феодосий, ни — совсем — Амвросий. И если у последнего прежде не было никаких плохих отношений с Евгением (он даже приглашал к личному знакомству), то теперь он держался в стороне, как Феодосий. Вмешается ли он, выступит ли против Арбогаста в Италии? Или здесь господствовал Евгений, который хотя и дал знать о дальнейшей готовности к взаимопониманию с Феодосием, но заключил также союз с франкскими и алеманнскими королями, обязавшимися предоставлять войска?

Амвросий был в смущении. Два письма Евгения, который будучи императором искал контакты с могущественными князьями церкви, он оставил безответными. В конце концов, он знал, как говорит он в другой связи, что «с молчанием увереннее жить. Мудрый вначале много размышляет, если он должен высказаться что он должен сказать, к кому нужно обращаться, в каком месте, в какое время». Лишь после того как Феодосий после месяцев молчания выразил соболезнование сестре убитого, заверил их в своей защите, Амвросий тоже прервал свое молчание, поспешил написать государю. До сих пор, как мы узнаем, ему мешала огромная боль. Во всем он винит печальную судьбу Валентиниана, но совершенно обходит политику, о которой только и могла для него идти речь, и лишь к концу намекает, в благословении, с оговорками и темно, на свое согласие с императорскими планами. Однако в 393 г, когда угрожало вторжение Евгения в Италию, Амвросий обращается и к нему, свидетельствует свою лояльность, называет его «clementia tua», [200]безоговорочно признает его «lmperatoria potestas» [201]и оправдывает свое отношение к известному посланию Павла о властях. Наконец, и галльский епископ вновь сразу приходит к соглашательству. Правда, позднее епископ бежит через Болонью во Флоренцию, где изгоняет нечистых священников и воскрешает из мертвых, письменно угрожает меж тем продвинувшемуся к Милану, обосновавшемуся там Евгению даже отлучение, но торжественно клянется и теперь доказать ему подобающее послушание (sedulitatem роtestati debitam). Свой клир, ныне в бедственном положении, он призывает не отказываться от духовной службы, сам же, как только Евгений оставил город, возвращается туда 1 августа 394 г. и приобретает «подобно церковным стратегам всех времен бегством новую силу» (Дэвидсон). Более того, разразившийся между обоими императорами конфликт ему вновь предстает как борьба между Богом и дьяволом.

Борьба, которая меньше всего велась из-за религии, — даже если Феодорит увидел враждующие войска олицетворенными в знаке креста и в божественном образе Геракла, а Амвросий способствовал тому, чтобы признать войну религиозной, — подготовленной с каждой стороны религиозными лозунгами и церемониями. Тут — с надеждой на языческие жертвоприношения и пророчества. Там — с верой в «силу истинной религии» (verae religionis tretus auxilio Руфин), таким же образом, как в 388 г. против Максима, — с суеверным запросом испытанному Иоанну из Скифополиса в фиванской пустыне (успех — «после сильного кровопролития» — обещан), далее молитвами, постами, а также торжественным приходом к церквям Апостола и Мучеников. Перед выступлением Феодосий молится еще раз (у дорожного столба на седьмой миле) в совсем недавно построеннной им церкви Иоанна Баптисты, на парадном плацу армии, где император держал речь перед выступающими частями и где лишь в прошлом году помещена для хранения якобы голова Иоанна Крестителя Евгений и Арбогаст заняли грушевый лес в конце юлианской альпийской дороги и установили там статую Юпитера. Феодосий по прибытии к перевалу бросился на землю, воззвал со слезами к небу, провел молясь всю ночь в часовне. А к утру, когда он заснул, ему явились перед решающей битвой у Фригиды (ныне Виппах), у притока Изонцо, евангелист Иоанн и апостол Филипп, «в белых одеждах и на белых конях», с радостным обращением «быть в хорошем расположении духа» (Феодорит) Перед резней «глубоковерую — щий император» тоже молясь коленопреклонился, видимый всем, потом дал (об этом сообщает Оросий) крестным знамением сигнал к атаке (signo crucis signum proelio dedit), а его солдаты тоже понесли впереди «крест Избавителя» «Идите за святыми, — вскричал палач Фессалони, — нашими поборниками и путеводителями».

Так 5 и 6 сентября 394 г, в союзе со Спасителем, многими святыми, предательством младших офицеров и погнавшим против врага ураганом, решившим битву, сделавшим сторонников Евгения неспособными к борьбе, «бесстрашно сразили врага» (Феодорит) — «больше молитвой, чем силой оружия», — утверждает Августин. Уже в первый, для Евгения благополучно прошедший день сражения, — с большим удовлетворением и, пожалуй, преувеличением испанский священник Оросий сообщает о 10 000 павших готов. Ибо на стороне Феодосия сражался также контингент из более чем 20 000 вестготов под предводительством Алариха, — имевший особенно большие потери. Готы поэтому думали, — возможно, не без основания, — что император преследовал цель их ослабления. Во всяком случае, воины Феодосия отступили в темпе, близком к бегству, а Евгений уже раздавал своим воинам подарки. Но после второго дня сражения, который решил бора, фронтально секший лица евгенианцев циклон, естественно, — «Божий суд», Евгений был выставлен в оковах напоказ и тотчас обезглавлен, его голова была пронесена на шесте по Италии Арбогаст еще два дня блуждал по горам, а потом закололся сам Отцов же церкви утешило то, что резня поглотила в армии Феодосия прежде всего «варварских» солдат. А Амвросий, который однозначно называл узурпатора, когда тот еще правил, христианином и «clementissimus imperator», теперь впервые именует его «indignus usurpator», [202]его войско «infideles et sacrilegi», [203]сравнивает триумф его противника с победой Моисея, Иосифа, Давида и счастлив очищению империи от «грязи недостойного узурпатора», «бесчеловечности варварских разбойников», как он заверял Феодосия в письме, вслед за которым, однако, он отправил второе, более сильное, прежде чем поспешил сам, лично поздравил и держал благодарственную службу, с вестью о победе в руке во время мессы. Разумеется, он просил также, — достаточно понятно, — о пощаде к евгенианцам (Аналогично действовали немецкие епископы еще позже 1551 года, — в 1945-м). И Феодосий даже верил, что победил благодаря молениям Амвросия, который со своей стороны, не переводя дыхания, перечисляет благочестие и военное руководство Феодосия. Все-таки император из-за пролитой крови некоторое время воздерживался от евхаристии, — так сказать, вначале убивают, потом каются, потом убивают снова.

Августина тоже радовало, что победитель сбросил поставленные в Альпах статуи Юпитера и подарил золотые молнии, «весело и благосклонно», пешим связным «Языческих идолов он велел разрушить повсеместно, так как ясно понял, что наделение земными благами во власти истинного Бога, а не демонов».

«Итак, таким был император в мире и войне, — радостно комментирует набожный епископ Феодорит, — всегда молил Бога о помощи, и всегда она ему оказывалась». Правда, скоро он умер, 17 января 395 г, 48-ми лет, от водянки. (А другие императорские питомцы Амвросия достигли едва ли половины этого возраста). Однако и на смертном ложе он «больше думал о благе церкви, чем о своей болезни», — сообщает Амвросий, который во время торжественных похорон и в погребальной речи в Милане — само собой перед войском — восхвалял смирение и милосердие государя, назвал его идеальным образом христианского правителя, а итогом его жизни якобы последние слова «Я любил», естественно, в смысле Павла, согласно которому любовь — исполнение законов. В то время как по словам Феодорита император умирая рекомендовал «совершенное смирение». «Так как благодаря этому, — сказал он, — мир будет сохранен, война закончится, враги будут обращены в бегство». На логику церковных деятелей едва ли можно надеяться. В XII-м веке высокородный епископ Отто фон Френзинг, чья «Chronica» считается вершиной средневековой мировой хронистики, утверждает, что после 388 г при императоре Феодосий царило «время совершенной радости и незамутненного мира».

А когда 4 апреля 397 г усоп сам Амвросий, благоприча-щенный святых таинств (останки его покоятся сегодня, о чем он, пожалуй, вряд ли мечтал, — в одном ларе с останками «Гервасия» и «Протасия»), его борьбу продолжил новый герой.

ГЛАВА 10

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ АВГУСТИН (354–430 гг.)

«Августин — величайший философ древних времен и гениальнейший, влиятельнейший теолог церкви исполненный пламенной любви к Богу и самоотреченной любви к ближнему, омытый кротким сиянием доброты и притягательнейшей любезностью» Мартин Грабманн

«Как гениальный мыслитель, острый диалектик, одаренный психолог, редкого религиозного накала, одновременно любезный человек, Августин уже при жизни был великим путеводителем латинской церкви Его значение для позднейших времен едва ли может быть переоценено» Е. Хендрикс

«Бог сам делает это для нас через нас, когда мы просим, угрожаем, наставляем, когда вас касаются утраты или страдания, когда законы мировой власти касаются вас» Августин

«Но что зависит оттого, какого рода смертью заканчивается эта жизнь?» «Это точно, я это знаю, — еще никто нигде не умирал, кто когда-нибудь не должен умереть». «Что все же имеют против войны? То, что люди, которые однажды должны умереть, там погибают?» Августин

«Для меня движущая сила — любовь» Августин

«Скрытая мстительность, мелкая зависть сталигосподами.Все жалкое, страждущее, охваченное дурными чувствами, весь душевный миргетторазом поднялось наверх. Почитайте какого-нибудь христианского агитатора, святого Августина, например, чтобы понять, почуять, какие грязные личности вылезли наверх. Вы обманулись бы, предположив недостаток ума у вождей христианского движения, — они умны, умны до святости, эти господа отцы церкви. Им недостает нечто другого Природа пренебрегла ими — она забыла уделить им приданое честных, приличных,чистоплотныхинстинктов. Между нами, это не мужчины» Фридрих Ницше («Антихрист», 59)

Августин, духовный вождь западной церкви, родился 13 ноября 354 г в Тагасте (сегодня Сук-Ахрас, Алжир), в семье мелких буржуа. Его мать Моника, воспитанная строго по-христиански, воспитала и сына в христианском духе, но он оставался некрещенным. Его отец — патриций, язычник, которому Моника «служила как господину», стал «лишь к концу своей земной жизни верующим» (Августин) и обойден сыном почти во всех трудах, даже смерть его он упоминает лишь мимоходом. У Августина был, по крайней мере, один брат и, возможно, две сестры. (Одна сестра, овдовев, окончила свою жизнь настоятельницей женского монастыря). Ребенком — симпатичная черта — Августин учился неохотно. Его обучение началось поздно, закончилось рано и было поначалу омрачено принуждением, побоями, напрасными мольбами протеста и насмешками взрослых по этому поводу, — в том числе жестоко понукавших его родителей.

В семнадцать лет юношу отправили в Карфаген, который был вновь построен при Августе. Богатый согражданин, Романиан, поддерживал отца Августина, умершего тогда, и обеспечил сыну обучение. Правда, занимался тот учебой неосновательно. «Если и было кое-что, — сознается он в своем «Исповедании», — что доставляло мне наслаждение, так это любить и быть любимым». Таким образом, его манил «дикий хаос любовных приключений», он шатался «по улицам Вавилона», валялся «в его дерьме, как в изысканных пряностях и мазях», в то время как Библия его не привлекала ни по содержанию, ни по форме, казалась ему слишком примитивной. И хотя он посещал церковь, но тоже лишь для того, чтобы найти подружку. А если он возносил молитвы, то среди прочих и такую. «Дай мне целомудрие, но только не сейчас.». Он даже боялся, что Бог его немедленно услышит и «исцелит от болезни похоти, которую я хотел скорее усмирить, нежели искоренить». В восемнадцать лет он стал отцом. Конкубина, бывшая с ним в союзе почти полтора десятилетия, родила ему в 372 г. сына Адеодата (Богом данного), который умер в 389 г.

Уже рано одержимый честолюбием, Августин жаждал богатства, славы оратора и привлекательной жены. Он стал учителем риторики в Тагасте и Карфагене (374 г), в Риме (383 г), языческий городской префект которого Симмах ему покровительствовал, и в Милане (384 г). Здесь он надеялся с помощью влиятельных друзей приобрести пост провинциального губернатора, «в церкви я разочаровался целиком и полностью». Но тут пришла болезнь груди и изменила его жизнь. «Профессиональный оратор» (громадно было мое пресыщение жизнью и громаден также страх перед смертью») сделал из своих «низких» желаний — «высокие», из своей нужды — добродетель и все поставил только на любовь к Богу. «Презирай все, но его почитай». Однако он не боялся разъяснения, что в любви к Богу лучше всего может быть удовлетворена и любовьк себе. (Вряд ли его доверие к Богу могло быть сильным он никогда не осмелился из-за страха перед морем проплыть в Карфаген вдоль скалистого берега).