Криптограф
Шрифт:
Через дорогу — старомодный таксофон, трубка висит на проводе и раскачивается на ветру. Анна пропускает грузовик, переходит дорогу, возвращает трубку на рычаг. Потом снимает, слышит мурлыканье гудка.
Она знает номер наизусть. На кредитке пятно муки, отпечаток пальца официантки наложился на ее собственный, золотой. Она вытирает карту, вставляет в прорезь, набирает номер.
Три гудка, и ее соединяют.
— Четыре-два-девять-один, — произносит женский голос, акцент наслаивается на акцент.
— Можно позвать Аннели?
Пауза. Затем женщину хуже слышно, будто она слегка отодвинулась от трубки:
— Кто говорит?
— Меня зовут Анна, я подруга Аннели из Англии. Мы приехали на неделю в Галф-Шорз, и я подумала — ну, подумала, может, позвонить…
Ложь умирает на ветру. Проезжает еще микроавтобус, бампер обклеен картинками, за тонированными стеклами вибрируют басы. Она отворачивается, собой закрывает трубку от ветра, точно огонек сигареты.
— …никого. — говорит женщина. — Простите. Может, я смогу ей передать, что вы звонили. Анна?..
— Мур. Анна Мур. Миссис Нумминен, простите.
— Да?
— Вообще-то я не подруга Аннели.
— Нет? — Жестко, без удивления.
— Боюсь, я была не вполне откровенна с вами. Я из Британской Налоговой службы.
На том конце линии миссис Нумминен молчит. Анна говорит в пустоту:
— Я не юрист. Я не имею к ним отношения. Вам ничего не нужно читать или подписывать. Я здесь только от имени Налоговой…
— Вы здесь? На острове?
— Мне просто нужно поговорить с Аннели. — Неуклюже: — Это важно для Налоговой, чтобы я…
— Из-за чего такого важного вас принесло аж на Дофин?
— Из-за ее мужа.
Вздох. Он напоминает ей Теренса. У вас своя работа, у меня своя.
— Опять он. Но моя дочь не замужем. Она теперь с нами. И этот… человек, которого вы ищете, его здесь нет.
Снова болит голова. Анна жмурится. Нужно было подготовиться. Хороший инспектор всегда подготовлен. Она говорит снова, и снова извиняется, но женщина повторяет уверенно и спокойно:
— Его здесь нет. Я могу что-нибудь еще для вас сделать?
— Вы не знаете, он жив?
— Не знаю.
— Я должна его найти.
— Удачи. — Мать Аннели смеется. Затем осторожная пауза — видимо, размышляет.
— Скажите мне правду. Моя дочь знает вас?
— Да, знает.
— Тогда ждите.
На линии молчание. Оттуда, где стоит Анна, Одюбон-стрит отлично просматривается. Издевательски колониальный стиль, беспорядок домов, вагонка, изредка сваи спрятались за пальмами и магнолиями. Песок струится по асфальту. В дальнем конце улицы белеет клякса пляжа. За ним в море — нефтяные вышки, хлипкие и высокие, отдаленное эхо домов, что им предшествуют.
— Алло.
— Аннели. — Она повернулась к телефону. Голос напряженный и недовольный, злой и напуганный. Все, что она себе представляла, и даже хуже.
— Чего вы хотите?
— Я…
— Подождите. Вы где?
Она глядит сквозь волнистые полосы плексигласа. Рядом с домом старик чинит ялик. Под крышей мотеля горбится на ветру птица, большая, как ребенок.
— Я здесь.
— Здесь? Что вы делаете здесь?
— Я приехала поговорить с вами. У меня…
— Как вы меня нашли?
— Меня послала Налоговая.
— Найти меня? — Она повышает голос.
— Аннели…
— Почему вы никак не оставите меня в покое? — Потому и поэтому, думает она. Потому что кое-что произошло между мной и твоим мужем, который тебе не муж, и оно еще не закончилось. Потому что ты так и не сказала мне всей правды. Потому что я еще инспектор Налоговой службы, а Налоговая всегда получает то, что хочет.
— Аннели, послушайте меня. Хорошо? Никто не знает, что вы здесь.
— Что? Нет.
— Юристы не знают. Правительство не знает. Даже Налоговая пока не знает. Никто, кроме меня.
— Что это значит?
Анна долго молчит. Микроавтобус проезжает по дороге в обратную сторону. Притормаживает, минуя Анну, потом газует. Будто испугался.
— Встретитесь со мной? — наконец спрашивает она, и где-то на улице, на краю залива Аннели тихо отвечает, — ладно, она готова, она встретится с ней.
— Проходите, — говорит мать Аннели и отступает в дом. Он холодный, и темный, и ароматный — пахнет свежей краской, морской солью и горячим хлебом; играет музыка, но Анна не помнит, чтобы слышала ее по радио. В углу маленькой комнаты у стены — гарпун и удочка, рядом на полу — маска и гарпунное ружье. У очага в предвкушении вечера грудой сложен плавник. Дом из тех, что никогда не меняются, если их покидаешь. Приют; убежище даже. Анне самой хочется тут остаться.
— Суви. — Женщина протягивает руку.
— Анна, — говорит она, пожимая руку, хотя нет нужды представляться. Анна видит, что Суви тоже это понимает. В доме тихо, безлюдно: нет Аннели, или ее сына, или отца. А может, та, к кому пришла Анна, уже исчезла.
Неловкое молчание. Анна ищет, что бы сказать.
— У вас прекрасный дом.
— Спасибо, — машинально отвечает Суви, будто едва ли расслышала. — Моя дочь согласилась поговорить с вами, и вы должны делать то, что должны. Но я хочу, чтоб вы знали — она нездорова. Ей вредно о нем говорить. Прошу вас, постарайтесь побыстрее.
— Конечно, — сказала она, — я недолго, конечно.
— Пожалуйста, — и Суви ведет Анну через дом в сад, где ждет Аннели.
Они сидят рядом на газоне бермудской травы. Птицы на деревьях, крохотные и назойливые, голоса пронзительные, удивленные. Мать Аннели приносит чай со льдом и неохотно их оставляет. Никто не говорит ни слова. Вертолет рокочет над головой, и Аннели вздрагивает, глядит вверх, отворачивается.
На первый взгляд она выглядит хорошо — лицо и руки загорели, волосы выцвели на солнце, побелели. Она немного поправилась, и новые линии больше к лицу ей, чем прежняя модельная худоба. Но, несмотря на вес, она будто усохла, ушла в себя. Глаза потемнели, руки на коленях не желают лежать спокойно. Она держит стакан, когда летит вертолет, и ледяной чай проливается на сарафан.
— Ч-черт!
— Вот. — Анна ищет платок в сумке, но Аннели отмахивается.
— Ничего! Сама справлюсь. — Достает носовой платок из рукава. Анна садится обратно, Аннели плюет на платок, энергично трет пятно. Это, похоже, успокаивает ее, губы разглаживаются.
— Все время эти вертолеты. Садятся и взлетают с нефтяных вышек, постоянно. Мой отец там работал. Я их ненавидела за то, что они увозили его.
— Теперь, наверное, еще хуже.
— Ну да. Все время думаю, что они явились за мной.