Чтение онлайн

Уже проносясь над предместьями Кидонии, он припомнил, что обещал дать верховной жрице прощальный знак.

«И ведь совсем вон из головы, олух ты эдакий!» — ругнул себя мастер. «Кстати, Алькандра, видать, ни единому слову не поверила: отрядов на улицах не заметно... Одни толпы... Ничего, сейчас поверит...»

Эллин прянул в сторону предгорий. Туда, где зеленела Священная Роща. Он ощутил, наконец, зарождающуюся легкость, уверенность в себе — и, не сумев сдержаться, начал орать в полном и совершенном упоении, подобно впервые попавшему на качели ребенку:

— Эге-е-ей! О-ля-ля-ля! Летим! Лети-и-и-им!

Гул потрясенных кидонов, явственно заметивших летуна, разумеется, не был слышен Эпею, вознесшемуся на добрую треть мили, да и воздух в ушах свистел изрядно. И возгласов потрясенной Алькандры мастер услыхать не мог. Он совершил широкий виток над зеленой шерстью лесов и, подхваченный восходящими воздушными токами, устремился навстречу восходящему солнцу...

«Иола! Боги бессмертные! Иола!..»

Эпей поспешно заложил широкий, пологий поворот, обратился лицом к городской гавани, долго всматривался в стоявшие корабли — и с облегчением удостоверился, что афинской галеры среди них нет. Мористее, далеко за мысом, он различил две точки, а поближе — третью, по-видимому, миопарону.

«Почему два судна? Неужто Расенна пропустил преследователей?»

Внимание Эпея привлекли пять кораблей, медленно — так уж казалось мастеру с большой высоты — подвигавшихся к мысу, к устью бухты.

«Погоня? Да, пожалуй... Но почему два судна в открытом море? Почему?»

До крайности встревоженный участью подруги, мастер позабыл обо всем прочем и устремился к далеким, чуть различимым пятнышкам на зеркальных водах. Он летел над Кидонией, не уделяя ни малейшего внимания ни величественной панораме древнего города, который покидал навсегда, ни людским скопищам, ни кораблям, походившим сверху на скорлупки лесных орехов, ни даже тому, что дымный столб над царским дворцом начал понемногу опадать: «греческий огонь» иссяк, а пламя, им порожденное, весьма успешно тушили, перекрыв, по приказу Идоменея, главный акведук.

Береговая черта быстро близилась.

Остров Крит с минуты на минуту должен был остаться позади.

И тут Эпей увидел орла.

* * *

— Поднять бортовые заслоны! — распорядился этруск, пытаясь хранить внешнее хладнокровие.

Щиты из гиппопотамовой кожи быстро утвердились в отведенных гнездах, обеспечивая гребцам более-менее сносную защиту от вражеских стрел. Серединные заслоны по обе стороны Расенна распорядился убрать, ибо иначе не представлялось возможным навести и разрядить в неприятеля трехствольный огнемет.

«Защита, конечно, слабенькая... У пентеконтер высокая палуба, лучники смогут целиться сверху вниз... Ладно, постараемся, чтобы этого не приключилось! Ох, и угодили в переплет!»

Расенна печально усмехнулся:

«Впервые в жизни берусь дело доброе выполнить — и то без кровопролития не обойдется... Да еще и неведомо чем закончится. Но пять пентеконтер! Кто мог подумать!..»

— Малый ход, — скомандовал он сызнова рассевшимся гребцам. — Встречным курсом. Продольным!

Весла дружно поднялись, описали короткую дугу, погрузились.

— Мне счет вести некогда будет, — объявил архипират. — Посему Орозий остается за келевста. И внимательно слушает, что скажу.

Смуглый весельчак Орозий молча кивнул. Гребцы притихли, посуровели, понимая, сколь необычайная предстоит стычка, и отнюдь не утешаясь бравыми заверениями командира, будто все окончится наилучшим образом.

— Раз... Два... Три... Раз... Два... Три... — зазвучал размеренный, немного дрожащий голос Орозия. Освобожденный от обязанности ворочать веслом, он расположился на юте миопароны, лицом к товарищам, и командовал так, как тысячи раз до этого дня командовали им самим.

Расенна прищурился, печально ухмыльнулся, прошествовал на нос, наклонился и одним уверенным движением выкинул в соленую хлябь туго скатанный просмоленный чехол. Очень скоро Эпеевы трубки сделаются ненужным бременем и отправятся туда же... Все едино, без горючей смеси это оружие и драхмы ломаной не стоит...

Поднимался довольно-таки ощутимый ветер. И дул он с юга, со стороны острова. Пентеконтеры начинали разворачивать паруса, продолжая неустанно работать веслами, и все время прибавляли скорости. Плавать галсами доантичные и античные суда не могли, поэтому Расенне оставалось лишь уповать на выносливость своих людей и надеяться, что их не перебьют непревзойденные критские стрелки.

Теперь миопарону и преследователей разделяло не свыше полумили. Отчетливо виднелись огромные обводы первого боевого корабля — тяжелого, неудержимого, несшего на борту без малого четыреста человек экипажа и гребцов.

Пентеконтеры продолжали двигаться колонной, выдерживая промежуток в четыре плетра, дабы избежать любого случайного столкновения. Ни единый критянин не удостоил пристальным взглядом скромную, узкую, глубоко сидевшую в воде ладью, спешившую, по всей видимости, плывшую по своим неведомым делам.

Смешно и помыслить было, что это суденышко намеревается напасть на внушительную эскадру и, тем паче, способно причинить ей хоть сколько-нибудь заметный ущерб. Мореходам велели настичь и вернуть беглых афинян. Уделять внимание кому бы то ни было иному не доставало времени, да и зачем?

— Держать ближе, — негромко велел Расенна — Треть выстрела из лука...

— Правые, табань; левые — загребай! — скомандовал Орозий.

Время близилось к шести.

* * *

Лаодика пришла в себя легче и быстрее, нежели ожидал Менкаура, опасавшийся, что потрясение чересчур сильно для столько пережившей молодой женщины. Писец готовился применять хитрые, столетиями разрабатывавшиеся в храмах способы, но несколько хлопков по щекам оказались достаточно действенны.

— Где я? — чуть слышно спросила гречанка, поднимая дрогнувшие веки — Кто ты?

— Друг, — кратко промолвил Менкаура. — Не задавай лишних вопросов, ибо надлежит спешить. Через несколько часов, девочка, ты будешь свободна. Через несколько дней отправишься домой. Даю слово.

Лаодика непонимающе уставилась на писца.

— Повторяю: будешь свободна и отправишься домой. А сейчас давай руку...

Египтянин помог женщине подняться на ноги. Узрев неподвижно лежавшего андротавра, Лаодика тотчас припомнила все и, задрожав, разрыдалась: впервые с ужасной ночи, когда во дворец ее отца ворвалась дикая ватага наемных головорезов.

— Страшилище полностью обезврежено, — мягко произнес Менкаура. — И даже послужит нам на пользу, поверь... Но сперва сверни-ка за угол и дождись меня там...

Не рассуждая, преисполнившись непонятного доверия к этому смуглокожему, седовласому чужестранцу, говорившему на койнэ [71] со странным, жестковатым акцентом, Лаодика лишь кивнула и отступила в боковой проход.

Менкаура склонился над андротавром, бегло осмотрел его, положил руку на широченный, раненный Эпеевым кинжалом бычий лоб.