Чтение онлайн

И, да, Семенов долгое время был очарован советской историей и великолепно ее мифологизировал — благо она имела для того веские основания.

В написанной в середине 80-х «Экспансии» Семенов неожиданно влагает в уста Дзержинского пламенную речь в защиту НЭПа, частной собственности, мелкой торговли.

Все это, впрочем, еще мелочи.

Писателя не убили ни во Вьетнаме, ни в Лаосе, он не умер с перепоя, и, к несчастью, дожил до «новых времен». К этому времени вся одиссея Штирлица была написана, — кроме одной части, одного периода — возвращения Штирлица домой после завершения Великой Отечественной.

И в 1990 году Семенов выдал роман «Отчаянье»: злобную, бестолковую и бессюжетную пародию на свои собственные книги.

Конечно, Штирлица по возвращении в Советский Союз сажают. КГБ уничтожает его сына и его жену. Едва не убивают — по велению Сталина! — самого Штирлица. Семенов, возможно и Штирлица грохнул бы, — но уже, повторимся, был издан роман о деятельности разведчика в 1967 году, несостыковочка вышла бы.

«Еврей, конечно?» — спрашивает в «Отчаянье» Сталин о Штирлице.

«Русский», — отвечают ему.

«Штирлиц — не русское имя... Пройдет на процессе как еврей, вздернем на Лобном месте рядом с изуверами...» — говорит Сталин.

Я очень смеялся, когда читал.

«Врачей-убийц будем вешать на Лобном месте. Прилюдно, — еще раз повторяет в романе опереточный Сталин. — Погромы, которые начнутся за этим, не пресекать. Подготовить обращение еврейства к правительству: „Просим спасти нашу нацию и выселить нас в отдаленные районы страны...“ Все враги народа — жидовня... я им всегда поперек глотки стоял...»

Очень трогательно, когда радикальные антисемиты, с одной стороны, и люди, одержимые своим еврейством, с другой, сходятся в крайностях. Вот этот семеновский Сталин — безусловно, милая сердцу мечта любого пламенного «жидоеда», с удовольствием вложившего бы в уста вождя точно такие же речи.

Московские чекисты в «Отчаянье» — все параноики, Берия — параноик, Деканозов — ничтожество. Но есть один положительный герой, чуть ли не «единственный, кто по-настоящему работал» (цитата из романа)... Это, конечно же, офицер КГБ Виктор Исаевич Рат.

Ненависть к «жидовне» не исключительный признак паранойи Сталина. В одном месте он призывает расстрелять в лагерях «наиболее злостных врагов народа... Десять процентов многовато, а пять достаточно. Как, товарищ Молотов? Согласны?» И Молотов отвечает, заикаясь: «Д-да, т-товарищ Сталин, с-согласен...»

Черный анекдот, а не книжка.

Понятно, что у Семенова была личная обида: его отца, Семена Ляндреса, работавшего в «Известиях» вместе с Николаем Бухариным, а впоследствии занимавшего должность уполномоченного Госкомитета обороны, в 30-е посадили. Но потом ведь отца выпустили, реабилитировали.

По сути, Семенов, развенчивая старые мифологии, начал работать на формирующийся слой лавочников. Тех самых, о которых совсем недавно писал с ненавистью, — более всего озабоченных тем, чтобы мир был рационален, благообразен и навсегда избавлен от героев и чудовищ.

Лавочники и погубили его. В «Книге мертвых» Лимонов выдвигает убедительную версию о том, что миллиардера Семенова угробило жадное окружение; покойный Боровик там фигурирует.

В 1991-м году Семенова разбил инсульт, три инсульта подряд. Это очень символично, что он умер вместе со своей красной империей, от которой пытался отказаться, но не вышло — она, утопая, затянула его в свою огромную черную воронку.

Семенову наделали каких-то операций и, обездвиженного и невменяемого, упрятали с глаз долой. Он иногда приходил в сознание. Даже пытался начать работать... Боже ты мой, какой это ужас — тридцать лет куролесить по миру, рисковать шкурой, написать сорок романов, продать миллионы экземпляров своих книг, познать столько всего... и потом... вот так вот...

Осенью 1993-го Семенов смотрел по телевизору расстрел Белого дома. Похоже, он понимал, что происходит, в глазах был полный, мучительный ужас, он рыдал. И вскоре умер, в ту же осень.

Зададимся простым, привычным вопросом: что он оставил?

Ну да, несколько хороших книг, которые сегодня хотят использовать новые лавочники, рядящиеся в чекистов. Говорят, например, что эпос о Штирлице снова будут экранизировать. Ужас: эта публика может окончательно убить Семенова, они это умеют. Все, к чему они прикасаются своими руками, превращается в пакость.

Зато словами Семенова можно к этим же лавочникам обращаться.

«Надейся на лавочника, — просил он в одной своей книжке правителя Германии, — я очень прошу тебя... Думай, фюрер, что благополучие нескольких тысяч в многомиллионном море неблагополучия — та реальная сила, которая будет служить тебе опорой».

И еще вспоминаются несколько строк Семенова, когда думаешь о рыдающем писателе у экрана, и той боли, и той жути, которые еще предстоит пережить нашей земле. Вот эти строки: «Это очень плохое качество — месть, но если за все это не придет возмездие, тогда мир кончится, и дети будут рождаться четвероногими, и исчезнет музыка, и не станет солнца...»

Барышня

Софья Бочарская: воспоминания о революциях

Софья Альфредовна Бочарская — дочь Ариадны Владимировны Тырковой-Вильямс, писательницы и публицистки, политической деятельницы. Урожденная Борман, Софья Альфредовна, как и ее брат Аркадий, появились на свет в родовом имении Тырковых в Новгородской губернии. Брак матери с Борманом длился семь лет, потом они расстались. Несколько лет спустя Ариадна Владимировна вышла замуж за журналиста Гарольда Вильямса, российского корреспондента одной из британских газет. Новая семья получилась сплоченной, и дети жили при матери. Правда, энергия самой матери заводила ее временами далеко: и на демонстрации, и в тюрьму, и в вынужденную эмиграцию.

Энергию и общественные (но не политические) интересы мать сумела передать и дочери. В публикуемом мемуарном интервью Софья Альфредовна рассказывает о своей работе сестрой милосердия. Бежав от Гражданской войны весной 1918-го, она вместе с матерью и отчимом возвращается через год из Европы и поступает в Белую армию, в распоряжение Деникина, но в 1920-м, после поражения, снова покидает Россию — теперь уже навсегда. С мужем Бочарским и дочерью она поселяется у матери в Лондоне и пишет по-английски книгу о годах лихолетья — «Они умели умирать».