Чтение онлайн

Та же социальная психология в значительной мере лимитировала возможности технического прогресса. Хотя греки и римляне знали не только ряд более простых машин, но и движущую силу пара и умели делать разные автоматы, механизация в их производстве почти не имела места. Причина этого явления хорошо показана в двух, правда, уже позднейших анекдотах, об императорах I в. н. э. Тиберии и Веспасиане. Тиберий якобы приказал казнить изобретателя небьющегося ковкою стекла, дабы его изобретение не разорило кузнецов [21] . Веспасиан же, когда к нему явился человек, сконструировавший машину для переноски тяжестей на больших строительных государственных работах, правда, не казнил конструктора и даже наградил за ум и старание, но от машины отказался, чтобы не лишить заработка занятого на строительстве простого народа [22] . Большинство усовершенствований и нововведений в античном производстве имело целью улучшить качество и увеличить разнообразие производимых предметов, но не сократить и сэкономить рабочую силу, что особенно ярко и наглядно иллюстрирует глубокую разницу между античным и капиталистическим хозяйствами.

Важнейшим результатом установления полисного строя было развитие рабства в его специфической для античного мира форме. Запрещение порабощать сограждан, сокращение долговой кабалы, более или менее полное исчезновение юридической и политической зависимости одних сочленов гражданской общины от других, наделение землей неимущих крайне сузили, во всяком случае в периоды расцвета городов-государств, те возможности эксплуатации соплеменников, которые были характерны для других докапиталистических обществ. Потребность в дополнительном труде могла удовлетворяться в основном за счет порабощения лиц, стоявших вне гражданской общины, будь то граждане других полисов, или люди из сопредельного античным городам племенного с точки зрения греков и римлян «варварского» мира. В рабов обращали пленных, их покупали у соседних племен, у пиратов, весьма многочисленных в древности и наживавшихся, между прочим, на продаже захваченных в прибрежных городах и поселениях людей. Рабами становились и дети рабынь. Но независимо от происхождения раба его отличала полная непричастность к праву и институтам города-государства. Господин сам карал его за проступки, совершенные в рамках фамилии, и отвечал перед государством за действия раба, нанесшие вред другому лицу или обществу. Не будучи юридически правоспособным, раб не мог иметь признаваемую законом семью и собственность, хотя фактически рабы нередко имели жен и детей, а господа выделяли им какое-нибудь имущество — в Риме оно называлось пекулием, — которым раб более или менее произвольно распоряжался, совершая различные сделки, и ответственность за которые опять-таки нес господин. Не имея признанной семьи, рабы не имели и семейных святынь, семейного культа, игравшего большую роль в жизни граждан. В одной речи, включенной в предназначенный для изучающих ораторское искусство сборник упражнений, сын выступает против отца, вознамерившегося выдать дочь за раба, спасшего ее во время гражданской войны. Рисуя всю несообразность и даже преступность такого брака, оратор, между прочим, подчеркивает и отсутствие у раба домашнего алтаря, к которому он бы мог привести новобрачную. Даже самый бедный, но свободный зять мог бы присоединить свои семейные святыни к святыням тестя, раб же стоит вне какой-нибудь религии [23] . По мнению свободных граждан, рабы не имели и никаких нравственных устоев. Если раб не солгал, говорится в одной старинной комедии, то это такое чудо, которое подобно небесному знамению [24] . «Рабские чувства», «рабская душа» были для гражданина синонимом всякой мерзости, а сознание, что он сам поступил не так, как подобает свободнорожденному, а как пристало только рабу, должно было наполнять его чувством стыда.

Таким образом, античное общества в значительной мере жило за счет тех, кто во всех отношениях стоял вне этого общества. Рабы постепенно проникали во все сферы жизни. Они были заняты не только в сельском хозяйстве и ремесленном производстве, использовались не только в качестве домашних слуг, но — и это особенно характерно для Рима — играли большую роль в культурной жизни и управлении. Когда Рим с беспрецедентной почти быстротой стал превращаться из небольшого, в основном аграрного, с довольно примитивной культурой (для греков римляне еще долго оставались «варварами») города в центр мировой державы, быстрый рост потребности в интеллигентных, квалифицированных кадрах еще не мог удовлетворяться за счет самих римлян. Привозившиеся из эллинских городов Греции, Азии, Южной Италии рабы, имевшие хорошее образование или высокие профессиональные навыки, использовались не только как искусные земледельцы и ремесленники, но и как управляющие хозяйством и доверенные агенты господ, педагоги, врачи, музыканты, актеры. Из рабов, впоследствии получивших вольную, вышли многие римские драматурги, поэты, ученые и учителя времен республики.

На закате республики ни одна политическая интрига не обходилась без участия рабов и отпущенников заинтересованных лиц. Через них передавали взятки магистратам и судьям, покупали голоса в народном собрании, распускали в народе различные слухи, вербовали сторонников в объединяющих плебеев профессиональных, соседских и культовых коллегиях, в которые часто входили и несвободнорожденные, включали рабов в вооруженные отряды, участвовавшие в стычках на той или иной стороне, и т. д. Римские наместники, отправляясь в провинции, брали с собой доверенных рабов и вольноотпущенников, составлявших ядро их административного аппарата, причем некоторые из них, пользуясь высоким положением своих господ, собственной сообразительностью и запуганностью провинциалов, наживали огромное состояние и приобретали большое влияние. С установлением империи рабы и отпущенники императоров составляли очень значительный процент персонала, занятого в управлении империей, и зачастую их фактическая роль в центральной и провинциальной администрации была гораздо значительнее, чем многих свободнорожденных даже из высших сословий.

И все же, принимая столь непосредственное и повседневное участие в жизни граждан, рабы оставались вне их общины, их права, их морали. Это свойственное античному миру своеобразие оказывало большое влияние на все стороны его жизни, в частности на социально-политические и этические теории. Проблема свободы и рабства в плане как реальном, так и духовном, моральном приобретала по мере развития рабства большую остроту. Особенно актуальной она становилась в те периоды, когда в результате частых войн многие свободнорожденные и даже видные у себя на родине люди попадали в рабство, покоренные полисы теряли независимость, политическое устройство из демократического превращалось в аристократическое или монархическое, в результате чего начинала ущемляться свобода, считавшаяся в эпоху расцвета самостоятельных городов-государств неотъемлемым атрибутом гражданина. Тогда рушилась первоначальная наивная уверенность в том, что «варвары», составлявшие основной контингент рабов на более ранних этапах, самой природой предназначены для рабства, что природа отделила непроходимой пропастью свободного от раба, и весь комплекс вопросов, связанных со свободой и рабством или еще шире с господством и подчинением, приобретал новый аспект, рассматривался под иным углом зрения [25] . Кроме развития рабства строй античного города-государства предопределял и некоторые другие аспекты эволюции античного мира.

Господство мелкой индивидуальной собственности, свободного мелкого производства, которое при всем стремлении к автаркии не могло быть самоудовлетворяющимся, стимулировало отделение ремесла от сельского хозяйства, развитие обмена, товарно-денежных отношений, неизбежно приводивших к появлению и обострению имущественного неравенства граждан. Войны лишь временно смягчали его за счет раздела земли и добычи. В конечном же итоге они только углубляли различие между богатыми и бедными. Значительная часть материальных ценностей, захваченных на войне и в покоренных землях, концентрировалась в руках сравнительно небольшой группы военачальников, наместников, сборщиков податей, купцов, ростовщиков и тому подобных дельцов. Свои средства они вкладывали в приобретение земли, торговые и финансовые операции на родине. Быстро росли спрос на предметы роскоши и потребность в наличных деньгах. Возникали и очень крупные состояния и средние, дававшие своим владельцам приличный доход. Другие, и таких было большинство, разорялись, теряли свои наделы, уходили в поисках заработка и вспомоществования в города, нанимались в солдаты, уезжали в поисках счастья во вновь завоеванные земли.

Население смешивалось, ослабевали старые и возникали новые связи, исчезали старые традиции и устои, обострялись до крайности социальные конфликты. Наиболее богатые стремились сосредоточить всю власть в своих руках, оттеснив от нее плебс. Беднота требовала передела земли и сложения долгов, возвращения к старым идеализированным временам равенства и экономической независимости граждан. Средние слои и прежде всего выходцы из среды купцов, владельцев ремесленных мастерских и ростовщиков, новые собственники имений в несколько десятков гектаров, возделываемых 10–15 рабами, хотели такого строя, который бы позволил им спокойно пользоваться своим состоянием, не опасаясь ни покушений со стороны крупных собственников на их земли, ни пагубных для них гражданских войн и восстаний рабов. Рабы, главным образом из числа городских, постоянно общавшихся с городской беднотой, поддерживали последнюю в ее борьбе, надеясь в случае победы вождей плебса получить от них свободу; сельские же рабы, изолированные от свободного населения в крупных и средних имениях, восставали самостоятельно и, хотя им ни разу не удалось надолго закрепить победу, «рабские войны», как их называли древние историки, потрясали экономику и политический строй античных государств. В результате всех этих явлений и процессов города-государства оказывались в состоянии жестокого кризиса.

Важнейшим следствием кризиса было то обстоятельство, что полисы в качестве либо побежденных, а таких было огромное большинство, либо союзников включались в состав крупной державы, какими были эллинистические царства, возникшие в Восточном Средиземноморье после походов Александра Македонского. Некоторые полисы объединялись в независимые союзные государства, и лишь Рим из полиса перерос в крупнейшую державу античного мира. На примере Рима особенно ясно видно, как внутренний кризис города-государства переплетается с кризисом, вызванным трудностью управления завоеванными территориями, и усугубляется им. Провинции, обираемые и приниженные, беспрерывно восставали. По признанию знаменитого оратора и политического деятеля конца республики Цицерона, самое имя римлян было ненавистно провинциалам. Римский сенат смотрел на провинции как на объект грабежа, а на должность провинциального наместника — как на самое верное и естественное средство обогащения, он подавлял восстания, но не пытался предотвратить их, создать какой-то привилегированный слой провинциального населения, который мог бы стать широкой опорой римской власти. Когда римские гражданские войны вышли за пределы Италии и ареной их стали западные и восточные провинции, подавляющее большинство провинциалов сначала поддерживали, как могли, армию Цезаря, выступавшего против сената, затем наследника Цезаря — Октавиана, ставшего императором Августом. Наряду со средними слоями Италии и армией, превратившейся в наемную и состоявшей в основном из бедноты, рассчитывавшей получить за свою службу земельные наделы из конфискованной у сенаторов земли, провинциалы были той силой, которая вызвала крушение республиканского строя и обусловила переход к единоличной власти императоров [26] , главной опорой которых были именно города, старые и новые полисы. Римляне называли их муниципиями и колониями.

В некотором отношении они значительно изменили свою природу городов-государств. Утратив самостоятельность, они оказались в зависимости от центрального правительства и были обязаны платить подати, выполнять повинности и повиноваться во всех более серьезных делах, касавшихся общей политики империи. Только мелкие внутренние дела решались городскими магистратами, советом и народным собранием. Последнее также обычно играло весьма незначительную роль, так как строй городов значительно аристократизировался. Управление сосредоточивалось в руках землевладельцев, поскольку избираться в городские магистраты, а затем входить в совет города могли только лица, владевшие недвижимостью определенной стоимости и принадлежавшие к так называемому сословию декурионов.

Чем далее, тем менее строго соблюдалось правило, запрещавшее негражданам приобретать имения на городской земле, поскольку граждане различных городов стали теперь подданными одного и того же государства.

«Варвары», составлявшие прежде враждебное или во всяком случае чуждое античным городам окружение, теперь также вместе с ними вошли в состав империи. Их земли частично приписывались к городским территориям, и они так или иначе вовлекались в жизнь городов и вступали с ними в новые многообразные отношения.

Особенно значительные изменения претерпели крупные города и в первую очередь сам Рим. Он уже давно перестал быть полисом, ограниченным небольшой территорией с сравнительно незначительным числом граждан. В теории римскому народу принадлежали все покоренные им земли. Римское гражданство, распространенное в I в. до н. э. на всю Италию, постепенно стало распространяться и в провинциях. Рим превратился в столицу с полуторамиллионным населением, среди которого были представлены все жившие в империи племена и народы, обладавшие самым разнообразным социальным статусом, профессиями и специальностями, исповедовавшие различные религии. Меньшими по размерам, чем Рим, но также крупнейшими «мировыми» городами, центрами ремесла, торговли, культурной и религиозной жизни стали Александрия в Египте, Антиохия в Сирии, Карфаген в Африке, Эфес в Малой Азии, Гадес в Испании, Арелата в Галлии и другие. Здесь жила крупная землевладельческая знать и высшие чиновники. В этих городах уже ничего не осталось от древнего равенства: напротив, контрасты бедности и богатства, роскоши и нищеты, власти и бесправия были вопиющими.