Чтение онлайн

Рядом с портретом висело большое зеркало, и когда Артур снова взглянул в ту сторону, он увидел в нем отражение Тэттикорэм, которая с минуту помедлила у отворенной двери, прислушиваясь к разговору, а затем прошла мимо с презрительной и злобной гримасой, обезобразившей ее красивое лицо.

– Однако, что же это я!
– сказал мистер Миглз.
– Ведь вы отшагали немало миль и, наверно, не прочь бы переобуться. Вот Дэниел, тот никогда сам до этого не додумается, если ему не сунуть в руки машинку для снимания сапог.

– Отчего ж бы это?
– спросил Дэниел, лукаво подмигнув Кленнэму.

– Оттого, что у вас голова слишком занята другими вещами, - сказал мистер Миглз, похлопывая его по плечу с видом человека, который понимает слабости ближнего, но не желает потакать им.
– Цифры, колеса, шестерни, болты, гайки, цилиндры - да чего только там нет.

– В моей профессии, помня о большом, нельзя забывать о малом, - смеясь, возразил Дэниел.
– Но все равно, все равно. Пусть будет по-вашему.

Поздней, расположившись у огня в отведенной ему комнате, Кленнэм невольно задал себе вопрос: а не сидит ли в милейшем, честнейшем и сердечнейшем мистере Миглзе совсем малюсенькая частица того самого горчичного зернышка, из которого выросло гигантское дерево Министерства Волокиты? Ибо как еще можно было объяснить его нелепое покровительственно-снисходительное отношение к Дэниелу Дойсу, вызванное не какими-нибудь личными особенностями последнего, но лишь тем обстоятельством, что Дойс - созидатель, человек, не идущий чужим, проторенным путем. Кленнэм мог бы раздумывать об этом целый час, пока не пришло время спуститься к обеду, не будь его мысли отвлечены другим вопросом, который занимал его еще до марсельского карантина и теперь снова настойчиво встал перед ним. Вопрос этот, весьма важный и существенный, состоял в следующем: позволительно ли ему влюбиться в Бэби?

Он старше ее ровно вдвое. (Кленнэм снял правую ногу с левой и заложил левую на правую, после чего попробовал сосчитать еще раз, но вышло то же самое.) Он старше ее ровно вдвое. Ну, и что же? Он молодо выглядит, молод душой, по-молодому здоров я силен. В сорок лет человек еще не стар, и есть немало мужчин, которые по тем или иным причинам женятся не раньше этого возраста. Но, с другой стороны, дело ведь не в том, как он на это смотрит; дело в том, как посмотрит она.

Он не сомневался в дружеском расположении к нему мистера Миглза, и сам в свою очередь был искренне расположен к мистеру Миглзу и его милой супруге. Он понимал, что для этих родителей, души не чаявших в своей единственной прелестной дочке, необходимость отдать ее мужу явится тяжким испытанием, о котором они, верно, не решаются и думать. Но ведь чем девушка прелестней, милей, красивей, тем неизбежней это испытание. Так почему бы им не решить вопрос в его пользу, раз уж все равно придется его решать?

И тут ему снова пришло в голову: дело ведь не в том, как они на это смотрят, дело в том, как посмотрит она.

Артур Кленнэм был человек по натуре скромный и всегда находил у себя множество недостатков. Он так склонен был преувеличивать в мыслях достоинства Минни и умалять собственные, что чем дольше он раздумывал над этим, тем больше терял надежду. Переодевшись к обеду, он окончательно принял решение, что влюбляться в Бэби ему не следует.

Это был на редкость приятный вечер. Они сидели впятером вокруг обеденного стола, вспоминали места, где им привелось побывать, людей, с которыми встречались в путешествии (Дэниел Дойс с интересом следил за разговором, как следит за карточной игрой не участвующий в ней партнер, и только время от времени вставлял замечания к случаю); и так им было хорошо и весело вместе, как не бывает подчас и после долгих лет знакомства.

– А мисс Уэйд?
– спросил мистер Миглз, после того как они перебрали в разговоре с десяток дорожных спутников.
– Никто не видел с тех пор мисс Уэйд?

– Я видела, - сказала Тэттикорэм.

Она принесла своей барышне мантилью, за которой та ее посылала, и только что склонилась, чтобы накинуть мантилью на плечи Бэби, как услышала вопрос, побудивший ее сделать это неожиданное заявление.

– Тэтти!
– воскликнула молодая девушка.
– Ты видела мисс Уэйд? Да где же?

– Здесь, в Туикнеме, мисс.

– Каким образом?

Нетерпеливый взгляд Тэттикорэм ответил, как показалось Кленнэму: "Глазами!" Но вслух она произнесла только:

– Я с ней встретилась у церкви.

– Любопытно, что она делала у церкви, - сказал мистер Миглз.
– Не шла же молиться.

– Она меня туда вызвала запиской, - сказала Тэтти.

– Ох, Тэтти, убери, пожалуйста, руки, - вполголоса сказала ее молодая госпожа.
– Мне чудится, будто меня трогает кто-то чужой.

Она сказала это без всякой злобы или раздражения, с непосредственностью балованного ребенка, у которого что на уме, то и на языке, и гримаса недовольства тут же сменяется веселой улыбкой. Тэттикорэм поджала свои пухлые красные губы и скрестила руки на груди.

– Угодно ли вам знать, сэр, - спросила она, повернувшись к мистеру Миглзу, - о чем мисс Уэйд писала мне?

– Ну раз уж на то пошло, Тэттикорэм, - отвечал мистер Миглз, - мы здесь все люди свои, так что, пожалуй, скажи, если хочешь.

– Она узнала ваш адрес, еще когда мы путешествовали вместе, - сказала Тэттикорэм, - и так как ей случалось видеть меня не совсем... не совсем...

– Не совсем в хорошем расположении духа, Тэттикорэм, - подсказал мистер Миглз и, глядя в черные глаза, предостерегающе покачал головой.
– Не торопись, Тэттикорэм, сосчитай до двадцати пяти.

Она снова поджала губы и тяжело перевела дыхание.

– Она и написала мне, что сели меня вдруг кто-нибудь обидит, Тэттикорэм метнула взгляд на свою барышню, - или вообще мне станет не по душе здесь, - новый взгляд в ту же сторону, - так она охотно возьмет меня к себе и обещает мне самое хорошее обращение. И чтобы я подумала об этом, а она меня будет ждать в следующее воскресенье у церкви. Вот я и пошла туда, чтобы поблагодарить ее за ее доброту.

– Тэтти, - сказала молодая девушка, протягивая ей через плечо свою руку, - эта мисс Уэйд так напугала меня, когда мы прощались, мне даже неприятно думать, что совсем недавно она была здесь, так близко, а я и не знала. Тэтти, милая!

Тэтти словно застыла на месте.

– Э-э... Тэттикорэм!
– воскликнул мистер Миглз.
– Сосчитай-ка еще раз до двадцати пяти!

Но, досчитав, должно быть, самое большее до двенадцати, Тэтти нагнулась и поцеловала протянутую руку, коснувшись при этом шелковистых локонов ее обладательницы. Рука ласково погладила склоненную щеку, и Тэттикорэм ушла.

– Вот, извольте видеть, - негромко сказал мистер Миглз, доставая сахарницу с передвижного столика для закусок, стоявшего справа от него.
– Не очутись эта девушка среди людей практических, судьба ее могла обернуться самым печальным для нее образом. Но мы с мамочкой, как люди практические, понимаем, что все ее существо бунтует порой при виде той заботы и нежности, которой мы окружаем нашу Бэби. Она-то, бедняжка, никогда не знала родительской заботы и нежности! Страшно подумать, что творится, верно, в душе этой бедной девочки, такой страстной и непокорной, когда во время воскресной службы дело доходит до пятой заповеди *. Мне всегда так и хочется крикнуть ей: "Ты в церкви, Тэттикорэм! Сосчитай-ка до двадцати пяти!"