Чтение онлайн

– Я бы хотела, чтоб вы сказали моей сестре, миссис Мердл, - вставила Фанни, надув губки и обиженно тряхнув своей нарядной шляпкой, - что я еще прежде имела честь просить вашего сына оставить меня в покое.

– Вы правы, мисс Доррит, - сказала миссис Мердл.
– следовало, пожалуй, упомянуть об этом раньше. Но меня отвлекли воспоминания о моих тревогах; ведь я тогда опасалась, как бы вы не передумали, если, несмотря на вашу просьбу, мой сын все-таки не оставит вас в покое. Я также сообщила вашей сестре (это я опять обращаюсь к той мисс Доррит, которая не выступает на сцене), что к случае подобного брака мой сын не получит ни шиллинга и останется нищим. (Упоминаю этот факт просто как лишнюю подробность; я. разумеется, не думаю, что он мог повлиять на вашу сестру, разве только в той законной и разумной мере, в какой подобные соображения влияют на любого из нас в нашем далеком от естественности Обществе.) В конце концов после нескольких замечаний, сделанных вашей сестрой в запальчивом и раздраженном тоне, мы с ней согласились, что опасаться нечего; и ваша сестра была столь любезна, что позволила мне отблагодарить ее с помощью моей портнихи.

Крошка Доррит посмотрела на Фанни с печальной укоризной.

– А также, - продолжала миссис Мердл, - пообещала доставить мне удовольствие побеседовать с ней еще раз, чтобы мы могли расстаться в наилучших отношениях, и поскольку это обещание уже исполнено, - заключила миссис Мердл, выбираясь из своего алого с золотом гнездышка и вкладывая что-то в руку Фанни, - я с разрешения мисс Доррит пожелаю ей всяческих благ и прошусь с ней как умею.

Сестры тоже встали и очутились у клетки попугая, который был занят тем, что клевал печенье и сейчас же его выплевывал. Увидя, что на него смотрят, он вдруг задергался всем телом, точно передразнивая кого-то; потом перевернулся вниз головой и запрыгал по стенкам своей золотой клетки, цепляясь за прутья твердым, хищным клювом и высовывая кончик черного языка.

– Прощайте, мисс Доррит, желаю вам всяческих благ, - снова сказала миссис Мердл.
– Если бы мы дожили до чего-нибудь вроде золотого века, с какой бы я радостью водила знакомство со множеством особ, совершенствами и талантами которых я сейчас лишена возможности наслаждаться. Первобытная простота нравов - вот о чем я мечтаю! Помню, в детстве я учила одно стихотворение, оно начиналось, кажется, так: "О ты, индеец, чей та-та-та дух!" * Если бы несколько тысяч людей из Общества могли записаться в индейцы и уехать на острова, я записалась бы первая; но пока мы не индейцы, приходится, увы, жить здесь и вращаться в Обществе... Всего хорошего!

Сестры спустились по лестнице - одна пудреная голова впереди них, две пудреные головы сзади, - и вновь очутились на Харли-стрит, Кэвендиш-сквер, где никаких пудреных голов уже не было. Все это время старшая сестра сохраняла независимое и надменное выражение лица, а младшая - смиренное и робкое.

– Ну, Эми, - сказала Фанни после того, как они некоторое время шли молча.
– Что ж ты ничего не говоришь?

– А что я могу сказать, - грустно отозвалась Крошка Доррит.
– Ты его совсем не любишь, этого молодого человека?

– Его любить? Да он почти идиот!

– Мне очень жаль, - не обижайся, Фанни, ты ведь сама спросила, - мне очень жаль, что ты согласилась принять что-то от этой дамы.

– Ах ты дурочка!
– воскликнула старшая сестра, так дернув ее за руку, что она пошатнулась.
– Ну, можно ли быть подобной размазней! Беда с тобой, да и только! У тебя нет ни уважения к себе, ни настоящей гордости. Тебе нипочем, что за тобой таскается какое-то ничтожество, какой-то Чивери, - она выговорила это имя с величайшим презрением, - и точно так же тебе нипочем, если твою семью хотят втоптать в грязь.

– Не говори так, милая Фанни. Я делаю для семьи что могу.

– Ах, ты делаешь что можешь!
– подхватила Фанни, ускоряя шаг.
– Значит, если вот этакая барыня, лицемерка и нахалка, каких мало (разбирайся ты хоть сколько-нибудь в людях, ты бы это сразу поняла), если она плюет на достоинство твоей семьи, по-твоему, нужно поблагодарить ее за это?

– Нет, Фанни, разумеется, нет.

– А тогда заставь ее платить, несмышленыш! У тебя нет другого способа отомстить за себя - заставь ее платить, глупая девчонка, и употреби ее деньги с пользой для семьи.

На этом разговор у них окончился, и они молча дошли до дома, где квартировали Фанни с дядюшкой. Последний уже успел вернуться, сидел в углу и упражнялся на своем кларнете, выводя самые заунывные мелодии. Фанни предстояло соорудить себе обед из бараньих котлеток, портера и чая, и она сердито принялась делать вид, что занимается этим, тогда как на самом деле все тихо и спокойно приготовила младшая сестра. За столом Фанни вела себя совершенно так же, как накануне ее отец: швыряла нож и вилку, со злостью набрасывалась на хлеб. Кончилось тем, что она ударилась в слезы.

– Ты меня презираешь, потому что я танцовщица, - говорила она между рыданиями, - а кто меня толкнул на этот путь, если не ты? Твоих рук дело. А теперь тебе угодно, чтобы я чуть ли не по земле стлалась перед этой миссис Мердл, а она будет говорить и делать все, что ей вздумается, и презирать нас, и, не стесняясь, выказывать мне свое презрение. Только потому, что я танцовщица!

– Фанни, Фанни!

– А Тип, бедняжка! Пускай, значит, она унижает его без помехи сколько хочет, только потому, что ему пришлось работать в адвокатских конторах и в доках и где-то там еще. Тоже ведь твоих рук дело, Эми. Так ты бы хоть порадовалась, что есть кому за него заступиться.

Все это время дядя уныло дудел в углу на своем кларнете; лишь изредка у него вдруг возникало смутное впечатление, будто кто-то что-то сказал, и тогда он отнимал инструмент от губ и неуверенно поглядывал на племянниц.

– А отец, бедный наш отец, Эми! Если он не свободен и не может сам за себя постоять, когда требуется, так, по-твоему, пусть подобные особы оскорбляют его безнаказанно? Ты сама не страдаешь от таких вещей, но можно бы, кажется, подумать о нем, особенно зная, сколько ему пришлось пережить за все эти годы.

Этот несправедливый упрек больно отозвался в сердце бедной Крошки Доррит, тем более что он растравил в ней воспоминание о вчерашней сцене. Она ничего не ответила сестре, только взяла свой стул и передвинула его к огню. Дядя после очередной паузы извлек из кларнета какой-то замогильный стон и снова взялся за прежнее.

Фанни вымещала свой гнев на хлебе и чайной посуде, покуда он не иссяк, а затем объявила, что она самая несчастная девушка на свете и лучше бы ей умереть. После этого ее слезы превратились в слезы раскаяния, она вскочила и бросилась сестре на шею. Крошка Доррит уговаривала ее не извиняться и не оправдываться, но она не слушала никаких уговоров и твердила: "Прости меня, Эми! Не сердись на меня, Эми!" - с не меньшей горячностью, чем пять минут назад выкрикивала то, за что теперь просила прошения.

– Но, право же, Эми, - начала она снова, когда все успокоилось и сестры, нежно обнявшись, уселись рядышком у огня, - право же, я совершенно уверена, что, если бы ты немножко лучше знала Общество, ты взглянула бы на это по-другому.

– Может быть, Фанни, - кротко согласилась младшая сестра.

– Видишь ли, Эми, ты все больше сидела дома и покорно мирилась со своим затворничеством, - продолжала Фанни, мало-помалу вновь впадая в покровительственный тон, - а я это время жила на воле, чаше вращалась в Обществе, оттого я и вышла такая гордая и смелая - пожалуй, даже чуточку больше, чем нужно.