Чтение онлайн

– А в свободное от работы время что он делает?

– Да почитай что ничего не делает, сэр, - ходить-то ведь ему еще трудно. Бродит по двору, болтает с кем придется, хоть не очень-то они понимают друг друга; то с детишками поиграет, то просто посидит, погреется на солнышке - он где угодно расположится, точно в кресле - и всегда веселый, поет, смеется.

– Смеяться он, видно, мастер, - отозвался Панкс.
– У него каждый зуб во рту смеется.

– А иногда дойдет до выхода на улицу, - продолжала миссис Плорниш, поднимется по ступенькам, стоит и смотрит. И так чудно смотрит! Кто говорит, это он родину свою высматривает вдалеке, кто говорит - ждет кого-то с опаской, а кто и вовсе не знает, что сказать. Мистер Баптист, по-видимому, уловил общий смысл ее слов - быть может, сумел подметить и истолковать мину, с которой она изображала, как он "стоит и смотрит". Во всяком случае, он вдруг закрыл глаза и, тряхнув головой с видом человека, который знает, что делает, произнес на своем родном языке: "Ладно уж!" - "Altro".

– Что значит Altro?
– спросил Панкс.

– Гм! Это может значить все что угодно, сэр, - сказала миссис Плорниш.

– Да ну?
– сказал Панкс.
– Тогда - altro вам, приятель. До свидания. Altro!

Мистер Баптист с обычной для него живостью подхватил это слово и повторил несколько раз подряд; мистер Панкс с обычной для него степенностью повторил его только раз. Но с этого дня у Панкса-цыгана завелась новая привычка: возвращаясь домой после утомительного дня, он часто заходил в Подворье Кровоточащего Сердца, поднимался, не торопясь, по лестнице, приотворял дверь мансарды мистера Баптиста, и если тот оказывался дома, говорил ему с порога: "Здорово, приятель! Altro!" А мистер Баптист весь расплывался в улыбке и, радостно кивая головой, отвечал: "Altro, signore, altro, altro, altro!" После каковой сжатой и лаконической беседы Панкс шел домой довольный, как человек, которому удалось передохнуть и освежиться.

ГЛАВА XXVI - Ничьи сомнения и тревоги

Не приди Артур Кленнэм к благоразумному решению ни в коем случае не влюбляться в Бэби, он бы теперь переживал черные дни, будучи вынужден вести нелегкую борьбу с собственными чувствами. Прежде всего в нем бы пыталось одержать верх если не враждебное, то, во всяком случае, неприязненное отношение к мистеру Генри Гоуэну, а тайный голос твердил бы ему, что это недостойно джентльмена. Благородной душе несвойственны резкие антипатии, и она с трудом поддается им, даже когда они вполне беспристрастны; но если раздумье покажет, что в основе недоброго чувства лежит пристрастие - уныние овладевает такой душой.

Вот почему, если бы не упомянутое выше мудрое решение, образ мистера Генри Гоуэна постоянно омрачал бы мысли Кленнэма, отвлекая их от несравненно более приятных лиц и предметов. А так этот образ значительно больше места занимал в мыслях Дэниела Дойса; во всяком случае, не Кленнэм, а Дойс обычно первым называл его имя в дружеских беседах компаньонов между собой. Беседы эти происходили теперь довольно часто, с тех пор как компаньоны наняли сообща часть просторного дома в одной из угрюмых, старых улиц Сити, неподалеку от Английского банка, у самой Лондон-Уолл.

Мистер Дойс провел день в Туикнеме. Артур Кленнэм не захотел ему сопутствовать. Мистер Дойс только что воротился домой. Он просунул голову в дверь к Артуру Кленнэму, чтобы пожелать ему доброй ночи.

– Входите, входите!
– сказал Кленнэм.

– Я увидел, что вы читаете, - ответил Дойс, входя в комнату, - и не захотел мешать.

Если бы не пресловутое решение, Кленнэм, пожалуй, не смог бы назвать книгу, которую читал - пожалуй, даже и не заглянул бы в нее за целый час ни разу, хотя она лежала раскрытой перед его глазами. Сейчас он поторопился ее захлопнуть.

– Ну как там, все здоровы?
– спросил он.

– Да, - сказал Дойс, - все здоровы; все совершенно здоровы.

По старой привычке мастерового Дэниел прятал носовой платок в шляпу. Он достал его и принялся вытирать лоб. медленно повторяя:

– Все здоровы; а мисс Минни просто цветет.

– Были какие-нибудь гости?

– Нет, гостей не было.

– Как же вы развлекались вчетвером?
– спросил Кленнэм весело.

– Не вчетвером, а впятером, - поправил его компаньон.
– Этот тоже был. Ну, этот.

– Кто?

– Мистер Генри Гоуэн.

– Ах, да, разумеется!
– воскликнул Кленнэм с необычайной живостью.
– Я и забыл о нем.

– Как же, я ведь говорил вам, - сказал Дэниел Дойс.
– Он там бывает каждое воскресенье.

– Да, да, - сказал Кленнэм.
– Теперь я вспомнил.

Дэниел Дойс, все еще вытирая лоб, повторял с натугой:

– Да, он тоже был, тоже был. И собака его - она тоже была.

– Мисс Миглз питает большую симпатию к - к этой собаке, - заметил Кленнэм.

– Правильно, - подтвердил его компаньон.
– Гораздо большую, нежели к к хозяину собаки.

– Вы хотите сказать - к мистеру...

– К мистеру Гоуэну. Именно это я и хочу сказать.

Последовала пауза в разговоре, которую Кленнэм употребил на то, чтобы завести свои часы.

– Не слишком ли вы торопливы в своих суждениях, - заметил он немного погодя.
– Наши суждения - я говорю вообще...

– Я так и понимаю, - сказал Дойс.

– ...зависят от множества соображений, которые подчас неожиданно для нас самих могут оказаться несправедливыми, и потому следует быть очень осмотрительным, когда судишь о людях. Вот хотя бы мистер...

– Гоуэн, - спокойно подсказал Дойс, привыкший уже к тому, что ему всегда выпадает обязанность произносить это имя.

– Он молод, талантлив, хорош собой, у него легкий, веселый нрав, он повидал жизнь. Трудно, пожалуй, не будучи предубежденным, найти что-либо говорящее не в его пользу.

– Для меня вовсе не трудно, - ответил Дэниел Дойс.
– Я вижу, что он причиняет беспокойство, а в будущем может причинить и горе семье моего старого друга. Я вижу, что из-за него становятся глубже морщины на лбу моего старого друга, - должно быть оттого, что он все чаще и все упорнее заглядывается на дочь этого друга. Короче говоря, я вижу, что он завлекает в свои сети милую и очаровательную девочку, которая никогда не будет с ним счастлива.

– Мы не можем утверждать, что она не будет с ним счастлива, - сказал Кленнэм сдавленным, точно от боли, голосом.

– Мы не можем утверждать, что наша планета просуществует еще сто лет, возразил его компаньон, - однако нам это представляется весьма вероятным.

– Полно, полно, - сказал Кленнэм.
– Будем надеяться на лучшее и постараемся проявить если не великодушие (о котором в данном случае не может быть речи), то хотя бы справедливость. Нельзя порочить этого молодого человека только потому, что он сумел понравиться прелестной избраннице своего сердца, и нельзя отказать ей самой в праве любить того, кого она считает достойным любви.

– Согласен, друг мой, - сказал Дойс.
– Но согласитесь и вы, что она слишком молода и избалована, слишком доверчива и неопытна, чтобы хорошо разбираться в людях.

– Если так, - сказал Кленнэм, - то тут уж мы ничем помочь не можем.

Дэниел Дойс печально покачал головой и ответил:

– Боюсь, что вы правы.

– Словом, так или иначе, - сказал Кленнэм, - мы должны признать, что нам не к лицу осуждать мистера Гоуэна. Потворствовать своим безотчетным антипатиям - удовольствие сомнительное. И я по крайней мере твердо решил не говорить о мистере Гоуэне ни одного худого слова.