Чтение онлайн

Флора нежно дотронулась до его руки и проговорила:

– Дорогой Артур… сила привычки; мистер Кленнэм – гораздо деликатнее и более подходит к существующим обстоятельствам… Я должна извиниться за это вторжение, но я думала, что память о прежних временах, давно минувших и невозвратимых, дает мне право явиться с теткой мистера Финчинга поздравить вас и пожелать вам всего хорошего. Здесь гораздо лучше, чем в Китае, и гораздо ближе, хотя и несколько выше.

– Я очень рад видеть вас, – сказал Кленнэм, – и душевно благодарен вам, Флора, за память обо мне.

– Не могу сказать того же о себе, – ответила Флора, – я бы могла двадцать раз умереть и быть похороненной, прежде чем вы вспомнили бы обо мне, но все-таки хочу сделать одно последнее замечание, одно последнее объяснение…

– Дорогая миссис Финчинг… – с тревогой перебил Артур.

– О, зачем это неприятное имя? Говорите – Флора!

– Флора, к чему расстраивать себя объяснениями? Уверяю вас, никаких объяснений не нужно. Я удовлетворен, совершенно удовлетворен.

Тут произошло небольшое отклонение от хода событий благодаря тетке мистера Финчинга, изрекшей следующее неумолимое и зловещее заявление:

– На Дуврской дороге есть столбы, указывающие мили!

Она выпалила этот снаряд с такой неумолимой ненавистью ко всему роду человеческому, что Кленнэм решительно не знал, как ему защищаться, тем более что и без того был смущен визитом этой почтенной леди, очевидно питавшей к нему крайнее отвращение. Он только растерянно смотрел на нее, между тем как она сидела, пылая злобой и негодованием и уставившись куда-то вдаль. Впрочем, Флора приняла ее замечание как нечто вполне уместное и громко заметила, что тетка мистера Финчинга очень остроумна. Поощренная ли комплиментом или своим пламенным негодованием, эта знаменитая женщина прибавила: «Пусть-ка он попробует» – и резким движением окаменелого ридикюля (вещь обширных размеров и ископаемого вида) дала понять, что Кленнэм – именно та злополучная личность, к которой обращен этот вызов.

– Я хотела сказать, – продолжила Флора, – что хочу сделать одно последнее замечание, хочу дать одно последнее объяснение, что я и тетка мистера Финчинга никогда бы не решились беспокоить мистера Финчинга, когда он занимался делом в деловые часы; конечно, у вас не виноторговля, но дело – всегда дело, как бы его ни называли, и деловые привычки всегда одни и те же; пример – сам мистер Финчинг, который всегда надевал свои туфли, стоявшие на половике, аккуратно без десяти шесть вечера, а сапоги, стоявшие за каминной решеткой, – без десяти восемь утра в хорошую и дурную погоду; который, вероятно, покажется достаточным и Артуру (мистеру Кленнэму – гораздо приличнее, даже Дойсу и Кленнэму – гораздо деловитее).

– Пожалуйста, не оправдывайтесь, – сказал Артур, – я всегда рад вам.

– Очень любезно с вашей стороны, Артур… мистер Кленнэм, – всякий раз вспоминаю, когда уже поздно, вот что значит привычка навеки минувших дней, и, как справедливо замечено, что в тиши ночной, когда сон тяготеет над человеком, нежное воспоминание озаряет человека блеском прошлого; очень любезно, но боюсь – более любезно, чем искренно, потому что вступить в компанию по машинной части и не написать ни строчки, не послать карточку папе… не говорю – мне, потому что было время, но оно прошло, и суровая действительность… не обращайте внимания, я говорю бог знает что… это уж совсем не любезно, сами сознайтесь.

Флора, по-видимому, окончательно рассталась с запятыми, ее речь была еще бессвязнее и торопливее, чем в прошлый раз.

– Хотя, конечно, – тараторила она, – ничего другого и ожидать нельзя, да и нет причины ожидать, а если нет причины ожидать, то зачем и ожидать, и я вовсе не упрекаю вас или кого бы то ни было. Когда ваша мама и мой папа нанесли нам смертельный удар и разбили золотую чашу – я хочу сказать, а если не знаете, то ничего не потеряли, – когда они разбили золотую цепь, соединявшую нас, и повергли нас в пароксизмы слез, по крайней мере я чуть не задохнулась на диване; впрочем, все изменилось, и, отдавая руку мистеру Финчингу, я знала, что делаю, но ведь он был в таком отчаянии и унынии, намекал даже на реку, если только бальзам или что-то такое из аптеки и я не утешим его.

– Милая Флора, ведь мы уже решили этот вопрос! Вы совершенно правы.

– Понятно, что вы так думаете, – возразила Флора, – вы так холодно относитесь к этому… если б я не знала, что вы были в Китае, я бы подумала – на Северном полюсе. Дорогой мистер Кленнэм, вы во всяком случае правы, и я не могу вас упрекать, но относительно Дойса и Кленнэма мы услыхали только от Панкса, потому что здесь папина собственность, а не будь Панкса, мы так бы и не узнали никогда, я уверена.

– Нет-нет, не говорите этого.

– Что за глупости – не говорить этого, Артур («Дойс и Кленнэм» – это проще и не так трудно для меня, как «мистер Кленнэм»), – когда я это знаю и вы знаете и не можете отрицать.

– Но я отрицаю это, Флора. Я намеревался вскоре навестить вас.

– Ах, – сказала Флора, тряхнув головой, – полноте! – И снова одарила его прежним взглядом. – Как бы то ни было, когда Панкс сообщил нам об этом, я решила, что тетка мистера Финчинга и я должны пойти навестить вас, потому что, когда папа сказал мне о ней – это случилось раньше – и прибавил, что вы заинтересованы ею, то я сейчас же подумала, отчего же не пригласить ее вместо того, чтобы сдавать работу посторонним.

– Вы говорите о ней – перебил Артур, сбитый с толку, – то есть о тетке мистера Финчинга?..

– Господи, Артур («Дойс и Кленнэм» гораздо легче для меня), кто же слыхал когда-нибудь, чтоб тетка мистера Финчинга занималась шитьем и брала работу поденно!

– Брала работу поденно? Так вы говорите о Крошке Доррит?

– Ну конечно, о ней, – подхватила Флора, – и из всех странных имен, какие мне приходилось слышать, это самое странное, точно какая-нибудь дача с турникетом, или любимый пони, или щенок, или птица, или что-нибудь из семенной лавки, что сажают в саду или в цветочном горшке.

– Стало быть, Флора, – сказал Кленнэм, внезапно заинтересовавшийся разговором, – мистер Кесби был так любезен, что сообщил вам о Крошке Доррит, не правда ли? Что же он говорил о ней?

– О, вы знаете, что такое папа, – ответила Флора – когда он сидит с таким убийственно-великолепным видом и вертит одним большим пальцем вокруг другого, пока у вас не закружится голова, глядя на него. Он сказал, когда мы говорили о вас… я, право, не знаю, кто начал этот разговор, Артур («Дойс и Кленнэм»), но уверена, что не я – по крайней мере, надеюсь, что не я, – вы меня извините за эти подробности.

– Конечно, – сказал Артур, – разумеется.

– Вы очень любезны, – пролепетала Флора, замявшись в припадке обворожительной застенчивости. – Папа сказал, что вы говорили о ней очень серьезно, а я сказала то же, что говорила вам, вот и все.

– Вот и все? – повторил Артур, несколько разочарованный.

– За исключением того, что, когда Панкс сказал нам о ваших теперешних занятиях и насилу убедил нас, что это действительно вы, я предложила тетке мистера Финчинга навестить вас и спросить, не будет ли приятно для всех, если я приглашу ее к нам и дам ей работу, я ведь знаю, что она часто ходит к вашей маме, а у вашей мамы суровый характер, Артур («Дойс и Кленнэм»), иначе я никогда бы не вышла за мистера Финчинга и была бы теперь… Ах какой вздор я говорю!