Чтение онлайн

— Привет барону Гейерсбергу, — сказала Сара медовым голосом. — Вы верно пришли взглянуть на свадебный пир благородной четы. Вам по праву принадлежит самое почетное место, как ревностному защитнику графа Гельфенштейна, как человеку, который в Волчьем Болоте пожертвовал безопасностью своих братьев для спасения своего счастливого соперника.

— Перестаньте насмехаться, Сара, — спокойно сказал Флориан. — Имейте уважение хоть к окружающим нас могилам.

— Хорошо. Но можно ли, по крайней мере, спросить вас, зачем вы пришли сюда? Вы молчите… Или вам стыдно признаться, что вам хотелось взглянуть в последний раз на прекрасную Маргариту Эдельсгейм, прежде чем она сделается графиней Гельфенштейн?

— Это правда, Сара. Я ежедневно рискую умереть, и мне кажется, что я умру спокойнее, убедившись, что подруга моего детства счастлива и соединена с человеком, которого указало ей сердце… А вы, Сара?

— Я? Ну и я тоже пришла порадоваться на счастье супругов и поздравить их.

— Не знаю, что у вас на уме, Сара, но горечь ваших слов и зловещий взгляд заставляют меня опасаться злого умысла… Зачем отравлять себе жизнь ненавистью и жаждой мщения, когда вы можете направить к такой благородной цели ваши редкие качества?

— Цель… Да у меня была когда-то цель, — мрачно сказала Сара, — но теперь для меня все кончено.

— Напрасно вы так отчаиваетесь в самой себе. Раскаяние восстановляет женщину и обращает ее на истинный путь, по которому она может идти, опираясь на свои убеждения и устремив взор в будущее.

— Все мое убеждение, все мое будущее заключалось в любви графа Гельфенштейна; потеряв ее, я потеряла все. Вы думаете, что женское сердце подобно вашему, что разбитая любовь легко заглушается в нем разными мелкими страстями, из-за которых, вы, мужчины бьетесь? Нет, нет! Притом несчастье, унижение и презрение накопили в моей душе столько желчи и ненависти, что в них заглохло всякое доброе чувство.

— Но поверьте мне, Сара, что есть наслаждение выше мести: это наслаждение — прощение. Не говорю вам — забудьте; я слишком хорошо знаю, что сердцу приказывать нельзя… но простите! Вспомните, сколько вокруг вас людей, гораздо несчастнее вас и сосредоточьте ваши мысли на той благородной цели, которую мы преследуем, чтобы вырвать этих несчастных из нищеты и произвола тиранов. Вспомните…

— Простить! — горько прервала его Сара. — Знаете ли, о чем я сожалею в эту минуту, когда наконец могу отомстить! Я сожалею, что это мщение будет слишком слабо, чтобы вполне удовлетворить мою беспредельную ненависть…

— Сара!

— Да, я желала бы изобрести новые муки; я желала бы соединить в одно все страдания, все оскорбления, которые вынесла, чтобы заставить графа и его жену пережить в один день все, что я испытывала с самого детства. Я желала бы растоптать их растерзанные груди и насладиться зрелищем предсмертных мук в каждом биении их сердца.

В это время передвижение огней в церкви показало, что обряд венчания кончен.

— Они идут сюда, — сказал Флориан. — Уйдите, Сара, умоляю вас. Ваше присутствие в этих местах может возбудить какое-нибудь столкновение, которое оскорбит святость кладбища и навлечет, пожалуй, на вас гибель.

— Я остаюсь.

— Но ведь они не одни. Если дворяне их свиты узнают, что вы Черная Колдунья, шайка которой совершила столько злодейств, то вас изрубят в куски.

— Не бойтесь за меня, Флориан, — сказала она с горечью, отталкивая его руку. — Граф и графиня Гельфенштейн в моей власти… Горе им, горе всякому, кто покусится спасти их от моей мести!

Она отошла на несколько шагов и сказала, возвысив голос:

— Час пробил!

В ту же минуту из соседних могил выскочило несколько крестьян и бросились на Флориана. Неожиданность этого нападения не дала ему времени даже подумать об обороне. В одну минуту он был сбит с ног и обезоружен.

— Закройте ему голову и заткните рот, чтобы не слышно было его криков, — сказала Сара крестьянам. — Вот так… Свяжите его покрепче и отнесите в развалины монастыря. А сами скорее, опять по местам.

Четверо крестьян унесли Флориана; остальные снова прилегли за окрестными могилами в густой, высокой траве. Зильда спряталась в чаще деревьев.

Вскоре на кладбище вошли четверо слуг с зажженными факелами. Впереди них шел старый церковный сторож, который должен был указать новобрачным могилу баронессы Риттмарк. Подойдя к памятнику, он указал на него супругам.

— Отойдите и подождите нас, — сказал граф старику и слугам с факелами.

Маргарита подошла, опираясь на руку мужа, к гробнице матери, и оба опустились на колени перед могилой.

— Перед этим прахом повторяю тебе клятву любить тебя всю жизнь, — с увлечением сказал граф своей молодой жене. — Пусть все эти мертвецы восстанут против меня, если я когда-нибудь изменю тебе!

— А скажи-ка, благородный граф, сколько таких клятв ты нарушил? — сказала Сара, внезапно выходя из-за деревьев.

Испуганная Маргарита бросилась в объятия мужа.

— Не бойся, милая, — сказал он, прижимая ее к себе левой рукой, а правой отталкивая колдунью. — Я не дам тебя обидеть. Прочь, несчастная! — крикнул он Саре. — Стража, сюда, возьмите эту женщину!

— Час пробил! — громка произнесла Сара, и в ту же минуту из-за ближайших могил поднялись крестьяне и бросились на графа и графиню. За ними другие воины Сары окружили и закололи двух сторожей и четверых слуг с факелами.

— Час пробил теперь для всех! — повторила Сара звучным голосом.

— Час пробил теперь для всех! — откликнулся голос на другом конце кладбища, где другая засада ожидала этого сигнала, чтобы кинуться на слабый конвой Гельфенштейна.

Почти в ту же минуту раздались два-три выстрела и послышался смешанный шум, топот лошадей, удары мечей о латы…

Человек двадцать крестьян разом бросилось на графа, — он защищался, как лев, и сбрасывал прицепившихся к нему многочисленных врагов, как дикий кабан стряхивает впившихся в него собак. Если бы его не связывала Маргарита, которую он старался защитить, то ему, может быть, удалось бы ускользнуть от своих врагов.

Но, наконец, побежденный, он упал, и его связали, как Флориана, не затыкая впрочем рта.

— Негодяи, — воскликнул он, обращаясь к крестьянам, окружившим плачущую Маргариту, — горе тому из вас, кто осмелится дотронуться до нее. Клянусь Богом!..

— Твои угрозы также бесполезны, как были бы бесполезны обещания и мольбы, — прервала Сара. — Я одна могу распоряжаться здесь. Слышишь ли, гордая графиня? — продолжала она, приближаясь к Маргарите. — Ты побледнела, ты уже трепещешь, но этого еще мало: я хочу видеть тебя коленях, хочу, чтобы ты молила о пощаде!