Чтение онлайн

Исторически давно решенная западными странами задача нацие- и государствостроительства для современной России стоит в повестке сегодняшнего дня и без национализма ей не обойтись. Но почему именно русского национализма?

Этническое ядро современной России составляют русские. Они не только ее исторической стержень, мотор национальной экономики и костяк Вооруженных сил, но и впервые стали ощутимым демографическим большинством (79 % населения РФ), чего не было в заключительных фазах существования Российской империи и Советского Союза. Русские – единственный народ страны, массово отождествляющий себя со всем ее пространством и считающий себя за нее ответственным. Россия и русские – тождество, одно невозможно без другого.

Теоретически Россия может существовать без любого из населяющих ее народов. Хотя наша этническая и культурная палитра при этом обеднеет, но Россия сохранится. Единственное исключение - русские. Ослабнут русские – исчезнет Россия. Пора признать и принять очевидное: Россия может быть только государством русского народа или ее вообще не будет как государства. Это не значит враждебности такого государства другим живущим в нем народам или их дискриминации в пользу русских. Фундаментальные интересы русского народа и других этнических групп России не противоречат друг другу и совпадают.

Актуальный политический русский национализм слишком слаб и разрознен, чтобы возглавить процесс этнизации русского сознания и направить его в русло этнизации политии – «обрусения» государства. Несмотря на заметное улучшение качественных характеристик (особенно в сравнении с прошлым десятилетием) и создание общенациональной сетевой инфраструктуры, он слишком разрознен, плохо организован, его радяа насыщены агентами спецслужб, а поддержка в обществе не превышает 10-15 %. Только 10 % респондентов симпатизируют «русским патриотам»; 11,1 % хотели бы жить в национальном государстве русских и создавать строй, основанный на национальных русских ценностях; около 15 % безоговорочно поддерживают лозунг «Россия для русских»[459]. С некоторыми колебаниями эти цифры остаются чрезвычайно устойчивыми на протяжении многих лет. Политической верификацией социологических оценок можно считать приблизительно 20 % голосов, вкупе полученных «Родиной» и ЛДПР на парламентских выборах декабря 2003 г. При этом надо вспомнить, что в тогдашнем электорате «Родины» добрую половину составляли не националистические, а ориентировавшиеся на Сергея Глазьева левоцентристские избиратели.

Потенциал радикального, (квази)революционного русского национализма и того меньше – не больше 4 %. «Лишь 5,7 % опрошенных имеют знакомых, которых можно отнести к числу радикальных русских националистов или… фашистов. Среди младшей возрастной группы эта цифра примерно вдвое выше – 11,5 %»[460]. Правда, об РНЕ, получившем в свое время громкую (хотя и не благожелательную) рекламу, слышала и имеет некоторое представление половина опрошенных. Но высокая узнаваемость не конвертировалась в политическую поддержку. Частично симпатизировали РНЕ около 3-5 % респондентов, а безоговорочно поддержать эту силу было готово и того меньше – лишь полпроцента взрослого населения[461].

Однако слабость актуального национализма не отменяет и не может отменить двух фундаментальных тенденций: превращения России из империи в де-факто национальное государство и революционного изменения русской ментальности. При этом процесс этнизации русского сознания неразрывно переплетен с нарастающим среди русских ощущением себя социально угнетенным большинством. Не имеет значения, насколько рационально обоснованно это ощущение – оно превалирует в массовом сознании и, значит, действительно по своим социополитическим последствиям. Главное содержание русского вопроса – социальное. Этнический и социальный принципы все более отождествляются, создавая подлинное бинарное оружие несравненной мощи.

В официальном дискурсе превалирует следующее описание и осмысление ситуации: русский национализм бросает вызов стабильности и межнациональному миру, он чуть ли не главная угроза России. Это – ошибка из числа тех, которые хуже преступления. Дело не в русском национализме как политическом течении, а в русском народе, который требует признать за ним право на существование и достойную жизнь. Право, которое почему-то отрицается (или в лучшем случае ставится под сомнение) именно для русских.

Самое кошмарное видение Кремля в том, что пресловутые русские пассивность и долготерпение закончатся, что русские во весь голос заявят о своих неотъемлемых правах, поставив власть и государство перед лицом непреодолимого вызова. Однако нельзя же доводить людей до состояния поистине скотского и ожидать при этом, что они будут бесконечно терпеть и покорно умирать. Никто не в состоянии отменить инстинкт самосохранения и выживания биологической по своей природе этнической группы. Русский бунт именно потому беспощаден, что русским не оставляют другого выхода. Это ultima ratio русского народа, поиск выхода из безвыходной ситуации, в которую его загоняют. Более того, активность народа, пусть самая свирепая и разрушительная, свидетельствует, что он жив и сопротивляется. Гораздо хуже его пассивность, безразличное принятие смерти или, как говорится в одном популярном в националистических кругах апокрифе, «молчаливое умирание самого непокорного в мире народа»[462]. Бунт – признак жизни.

Действительный выбор, перед которым сейчас стоит властная машина, это не выбор между национализмом и чем-то иным. Это выбор между русским национализмом, исходящим от имени государства и составляющим основу государственной политики, или восстанием против государства, национально ущемляющего и социально подавляющего русский народ.

Нельзя сказать, чтобы ощущение подобной угрозы было совсем уж чуждо власти. В противном случае националистические мотивы под эвфемизмом «патриотизм» не включались бы в официальную пропаганду и идеологию, не провозглашались бы национальные проекты, а лично президент Владимир Путин не обеспокоился бы проблемой миграции и этнической справедливостью на российских рынках. Но все эти инициативы выливаются в имитацию бурной деятельности или же осуществляются таким привычно безобразным образом, что их следствием стало не улучшение, а ухудшение ситуации – рост массовых ожиданий, которые не обретают своего воплощения.

Надо понимать, что никакая оппозиция, никакие опальные олигархи, никакие русские националисты не делают для дестабилизации ситуация и разрушения доверия к власти столько, сколько она сама - своими действиями или бездействием. Социологические опросы и психологические зондажи из месяца в месяц указывают на драматическое ухудшение психической формы отечественного общества, на рост его тревожных ожиданий. Причем не наблюдается никаких корреляций между психическим модусом, с одной стороны, социальными и экономическими факторами - с другой. Иными словами, ни поток нефтяных и газовых денег, ни всеобъемлющий контроль публичной политики не обеспечивают стабильности. В психологическом отношении русское общество находится в предкризисной фазе, на что, в частности, указывает резкий рост его агрессивности и взаимного озлобления.

Кардинальный вопрос в том, выльется ли эта агрессия в массовое социальное действие, положив начало новой русской Смуте, или же ее удастся минимизировать и направить в русло социального созидания и исторического самоутверждения. Ирония в том, что оба этих варианта исторического развития неизбежно будут проходить под националистическими знаменами.

Глава 11. «Слишком земной завершается век…»

 Пятнадцать лет реформирования России – срок более чем достаточный для подведения итогов, пусть предварительных, но далеко не поверхностных. Все множество существующих на сей счет точек зрения вне зависимости от мировоззренческих и идеологических оттенков, глубины анализа и основательности (или, наоборот, легковесности) аргументации тяготеет к трем основным позициям.

Первая: несмотря на трудности и отклонения, так сказать зигзаги истории, события все же движутся в правильном направлении. Какое направление считать правильным – во многом зависит от идейно-политической позиции наблюдателя. Для одних это формирование в России политической демократии и рыночной экономики, ее приобщение к семье «цивилизованных стран». Для других – восстановление сильной независимой власти («суверенной демократии») и военной мощи, возвращение к государственно регулируемой экономике, возрождение России как мирового центра силы, пусть в экономизированной оболочке «энергетической сверхдержавы».