Чтение онлайн

Норманн поставил свой кубок и медленно поднялся, взяв свой щит и шлем.

— А что обо мне, Йехуда [7] ? — это был гортанный голос монгола. — Великий князь не хочет сказать свое слово Тогрул-хану, который приехал издалека, чтобы присоединиться к его орде? Ему нечего сказать мне?

Еврей нахмурился.

— Владыка Скол ничего не говорил о татарине, — ответил он коротко. — Подожди, пока он не пошлет за тобой, когда пожелает — если ему захочется.

Такой ответ был большим оскорблением для надменного язычника, словно пощечина. Он наполовину поднялся, но затем обратно сел, его лицо, подчиненное железному контролю, лишь слабо передало признаки душившей его ярости. Но его змеиные глаза дьявольски заблестели, сверля не только еврея, но также и Кормака, и норманн понял, что сейчас он стал причиной черного гнева Тогрул-хана. Монгольская гордость и монгольский гнев за пределами понимания западного ума, но Кормак знал, что за это унижение кочевник возненавидел его так же, как ненавидел Якова.

Но Кормак мог пересчитать своих друзей по пальцам, а личных врагов у него было множество. Врагом больше, врагом меньше, какая разница. И не обращая никакого внимания на Тогрул-хана, он последовал за евреем по широкой лестнице, а потом извилистым коридором до тяжелой, обитой металлом двери, перед которой стоял, словно высеченная из черного базальта статуя, огромный обнаженный нубиец, сжимающий в руках двуручный ятаган, чье пятифутовое лезвие было шириной в фут на конце.

Яков сделал знак нубийцу, но Кормак увидел, что еврей дрожит и полон страха.

— Во имя Бога, — прошептал Яков норманну, — говори с ним тихо, Скол в ужасном настроении сегодня. Некоторое время назад он вырвал глаз рабу собственными руками.

— Я слышал его крик, — проворчал Кормак. — Ну, не стоит здесь болтать, скажи, чтобы этот черный зверь открыл дверь, прежде чем я ударю его.

Якоб побледнел, но эти слова не были пустой угрозой. Не в характере норманна-гэла было смиренно ждать у дверей — не ему, кто был собутыльником короля Ричарда. Мажордом быстро сказал немому, и тот широко распахнул дверь. Кормак оттолкнул своего проводника и шагнул через порог.

И в первый раз он увидел Скола Абдура, Мясника, чьи кровавые дела уже сделал его полулегендарной личностью. Норманн увидел причудливого гиганта, лежащего на шелковом диване в середине комнаты, украшенной и обставленной по-королевски. Высокий Скол был на полголовы выше Кормака и, хотя огромный живот портил симметрию его фигуры, он все еще был образчиком физической силы. Его короткая, натуральная черная борода была окрашена в синий цвет, его большие темные глаза пылали любопытным взглядом — капризным, своенравным, не совсем нормальным.

Он носил туфли из золотой парчи, чьи носы экстравагантно загибались вверх, объемные персидские шаровары из редкого шелка, а также широкий зеленый шелковый кушак с большими золотыми кистями, который был обернут вокруг его талии. Поверх этого он носил безрукавку из богатой парчи, открытую спереди, но под ней его огромное туловище было голым. Его иссиня-черные волосы, удерживаемые золотым обручем, украшенным драгоценными камнями, спадали на плечи, пальцы блестели дорогими перстнями, а голые руки были отягощены тяжелыми старинными браслетами. Женские серьги украшали его уши.

В целом его внешний вид был настолько варварским, что вызвал у Кормака невольное изумление, что для обычного человека было сродни ощущению крайнего ужаса. Очевидная дикость гиганта, вместе с его фантастическим нарядом, который скорее увеличивал, чем уменьшал ужас его внешности, выводили Скола Абдура, по его же собственному мнению, за рамки простых людей. Для обычного человека так выглядеть — просто нелепо; для вождя разбойников это было одно из проявлений ужаса.

Однако когда Яков склонился до самого пола в приветственном поклоне, он не был уверен, что Скол выглядит более грозным, чем одетый в броню франк с его внешним видом кипящей и внушающей ужас силы, свойственной его свирепой и кровожадной натуре.

— Лорд Кормак Фицджеффри, о мой государь, — объявил Яков, когда Кормак замер, словно железная статуя, не удостоив хозяина даже наклоном своей львиной головы.

— Да, дурак, я и сам вижу, — голос Скола был низким и звучным. — Пошел отсюда, пока я не оторвал твои уши. И проследи, чтобы эти дурни внизу имели достаточно вина.

Судя по тому, с какой поспешностью Яков подчинился приказу, Кормак понял, что угроза оторвать уши не пустой звук. Затем его глаза наткнулись на отвратительную и жалкую фигуру — раба, стоявшего позади дивана Скола, подливающего вина своему мрачному господину. Несчастный дрожал всем телом, словно бьющаяся в агонии лошадь, и причина этого была очевидна — страшная зияющая глазница, из которой был вырван безжалостно глаз. Кровь все еще сочилась из раны, добавляя темные пятна на искривленное от боли лицо и пачкая шелковые одежды. Пышный наряд! Скол одевал своих жалких рабов в одежды, которым могли позавидовать даже богатые купцы. И несчастный стоял, дрожа от боли, не смея даже шагнуть прочь, хотя затуманенным взглядом оставшегося глаза он едва мог видеть, чтобы наполнить драгоценный кубок, который поднял Скол.

— Проходи и сядь на диван рядом со мной, Кормак, — приветствовал Скол. — Я хочу поговорить с тобой. Собака! Наполни бокал лорда франка и поспеши, пока я не вырвал тебе другой глаз.

— Мне хватит выпивки этой ночью, — проворчал Кормак, толкая в сторону кубок, который Скол протянул к нему. — И отправь этого раба прочь. Он прольет вино на тебя из-за своей слепоты.

Скол пристально смотрел на Кормака мгновение, а затем внезапно усмехнулся и махнул рабу рукой в сторону двери. Человек поспешно вышел, поскуливая от боли.

— Видишь, — сказал Скол, — я уважил твою прихоть. Но это было не обязательно. Я бы свернул ему шею после нашего разговора, чтобы он никому не смог рассказать о нем.

Кормак пожал плечами. Небольшое отступление показало Сколу, что он пожалел этого раба, и совсем не желание сохранить все в тайне побудило его прогнать этого человека.

— Что ты думаешь о моем замке, Баб-эль-Шайтан? — спросил Скол вдруг.

— Это будет трудно описать, — ответил норманн.

Скол дико засмеялся и осушил бокал.

— Когда-то сельджуки отыскали его, — икнул он. — Я же несколько лет назад обманом отобрал его у турка, который владел им тогда. До турков здесь правили арабы, а до них — дьявол знает. Он старый — фундамент его был заложен много лет тому назад Искандер Акбаром — Александром Великим [8] . Потом столетия спустя пришли руми — римляне, которые расширили его. Парфяне, персы, курды, арабы, турки — все проливали кровь на этих стенах. Теперь он мой и, пока я жив, он останется моим! Я знаю его секреты — и этих секретов, — он бросил на франка хитрый и злой взгляд, полный зловещего смысла, — гораздо больше, чем считает большинство мужчин, даже то дурачье Надир Тус и ди Строзза, которые перерезали бы мне горло, если бы осмелились.

— Как ты удерживаешь свое превосходство над этими волками? — спросил Кормак прямо.

Скол захохотал и выпил еще.

— Я знаю их желания. Они ненавидят друг друга. Я играю, настраивая их друг против друга. У меня есть план. Они не доверяют друг другу настолько, чтобы выступить против меня. Я — Скол Абдур! Мужчины лишь танцующие куклы на веревках, которыми я управляю. И женщины, — странный блеск закрался в его взгляд, — женщины являются пищей для богов, — туманно сказал он.

— Многие мужчины служат мне, — продолжил Скол Абдур, — эмиры, генералы, вожди, ты сам видел. Что привело их сюда, в Баб-эль-Шайтан, на край мира? Амбиции… интриги… женщины… зависть… ненависть… теперь они служат Мяснику. А что же привело сюда тебя, брат мой? То, что ты изгнанник, я знаю — твоя жизнь не нужна твоему народу, потому что ты убил одного эмира франков, некоего Конрада фон Гонлера. Но только тогда, когда умирает последняя надежда, люди приезжают в Баб-эль-Шайтан. Есть круг внутри круга, отверженный объявленный вне закона, и Баб-эль-Шайтан — край мира.