Кровь Янтаря
Шрифт:
На вызов равноценной магической защиты потребовалось бы время, плюс время на то, чтобы привести ее в боевую готовность. К сожалению, от меня смерч отставал хорошо если на минуту — и разрыв, похоже, уменьшался.
Миновав поворот тропы, я заметил длинную узкую трещину — изломанную, как ветвь молнии. Я лишь на мгновение задержался, чтобы вглядеться в ее глубину, и тут же бросился вниз. Клочья костюма расползались на теле, башня упругого ветра громыхала надо мной…
Я бежал все дальше и дальше по извивам расщелины, задевая за выступы и с трудом вписываясь в крутые повороты. Грохот сменился ревом, меня накрыло облаком пыли, и я закашлялся. Затем меня засыпало мелкими острыми камнями. Тогда я бросился ничком, лег футах в восьми от поверхности и прикрыл голову руками — эта штука явно собиралась проехаться прямо надо мной.
Лежа, я проборматывал оберегающие заклятия — хотя на такой дистанции и против такой энергетики они были практически неэффективны.
Когда меня накрыло волной тишины, я решил не спешить вставать и отряхивать смокинг. Водитель этого торнадо мог просто убрать энергетическую подпитку и схлопнуть воронку, когда увидел, что меня не достать. К тому же затишье могло означать, что надо мной проходит глаз бури [7] , а это значило, что сейчас она навалится на меня снова.
7
Глаз бури — он же «иллюминатор», он же «бычий глаз» — область прояснения и тихой погоды, иногда почти штиля, в центре циклона. Облака окружают глаз в виде громадного облачного амфитеатра. Воздух внутри него суше и теплее, чем в окружающей его стене ветра и ливневых облаков.
И раз уж я все равно не стал вставать и отряхиваться, я посмотрел наверх (ненавижу пропускать возможность узнать что-нибудь новенькое).
И там, в центре бури, я увидел лицо — вернее, маску, — и эта маска разглядывала меня. Конечно, это была проекция — огромная и явно не вещественная. Голова, покрытая капюшоном; глухая маска яркого кобальтового цвета [8] сильно напоминала хоккейную вратарскую: две вертикальные щели для дыхания, из которых валил дым, — на мой вкус, слишком претенциозно; ниже шел ряд беспорядочных отверстий, придающий маске выражение сардонической кривой ухмылки. До меня донесся приглушенный смех.
8
То есть глубокого синего цвета с зеленоватым оттенком. В состав краски входит оксид кобальта, придающий ей такой цвет.
— Переигрываешь, приятель, — сказал я, привстал и вывесил между нами Логрус. — Годится, чтобы попугать девчонок на Хэллоуин [9] , но мы-то с тобой взрослые дяди. Простое домино — и то было бы эффектней [10] …
— Ты сдвинул мой камень! — сказала маска.
— Из чистого любопытства, честное слово, — я принял непринужденную позу. — Было бы с чего поднимать такой шум… Это ты, Джасра? А то я…
Вновь раздался грохот — поначалу тихий, но все более нарастающий.
9
Хэллоуин, или канун Дня Всех Святых, — вечер тридцать первого октября. Название происходит из слияния слов all hollows even, что и означает «канун всех святых». Очень древний кельтский праздник, позже совмещенный с христианским. В Хэллоуин вся нечистая сила выбирается на землю, и самый лучший способ спрятаться от нее — переодеться в подходящий костюм и притвориться «своим». Обычно в этот вечер устраиваются карнавалы, где дети, а иногда и взрослые, одеты в жуткие маски, и принято пугать друг друга. Также в окнах выставляют вырезанные из высушенных тыкв головы. Внутри тыквы зажигается свечка, чтобы глаза и рот полыхали в темноте огнем. Очень веселый праздник, хотя раньше в этот день приносились кровавые жертвы, в основном человеческие, чтобы задобрить Дагду. Дагда — в кельтской мифологии, один из вождей Туатха Де Даннан, хозяин котла изобилия, олицетворял потусторонний мир.
10
Домино — широкий и просторный плащ с рукавами и капюшоном, который обычно носят с небольшой маской на маскарадах. Название произошло от латинского dominus — «господин», — так называлась одежда монахов.
— Давай меняться, — сказал я. — Ты организуешь хорошую погоду, а я обещаю больше не сдвигать межу.
Сквозь рев набирающей ярость бури раздался смех.
— Поздно, — донесся ответ. — С тобой кончено. Разве что ты более крепкий орешек, чем кажешься с первого взгляда…
Какого черта! Опыт подсказывает, что в битвах не всегда побеждает самый сильный. Бывает, что поле боя остается и за хорошими парнями — мемуары-то обычно пишут победители… Я дразнил призрачную маску проекциями Логруса, пока не нащупал канал связи, по которому почти сразу вышел на источник. Не зная еще, что там, я ударил — прямо в этот канал, как будто пробил его энергетическим разрядом.
Раздался вопль. Маска исчезла, буря прекратилась, а я вскочил на ноги и бросился бежать. Когда то, по чему я ударил (чем бы оно ни было), придет в себя, я должен быть подальше от этой щели. Иначе меня могло разнести в пыль вместе с окружающими камушками.
Выбор был такой: или рвануть в Тень, или искать возможность форсированного отступления. Если колдун вздумает играть со мной в кошки-мышки, у него хватит мозгов проследить мой путь, когда я начну тасовать тени. Поэтому я выудил Козыри и сдал карту Рэндома. Затем зашел за следующий поворот — мне все равно пришлось бы остановиться, поскольку трещина сужалась и протиснуться еще дальше было невозможно. Я поднял карту и потянулся в нее.
Контакт последовал почти немедленно. Но едва изображение стало обретать реальность, я почувствовал, что меня засекли. Не было сомнений, что Немезида в синей маске вновь начала охоту.
Но Рэндом был уже виден — он сидел за ударной установкой. Через секунду он бросил палочки и поднялся.
— Давно пора, — сказал он, протягивая руку.
Уже когда я потянулся к ней, то ясно ощутил, как на меня что-то несется. Как только наши с Рэндомом пальцы соприкоснулись и я шагнул вперед, меня будто накрыло гигантской волной.
Я был в музыкальной гостиной в Янтаре. Рэндом раскрыл рот, собираясь что-то сказать, и тут на нас обрушилась лавина цветов.
Рэндом смел с рубашки лепестки фиалок и посмотрел на меня.
— Словами не мог, обормот?.. — проворчал он.
IV
Портреты художников, скрестились намерения, температура падает…
Солнечный полдень, мы гуляем после легкого ленча по небольшому парку, долгие паузы и односложные реплики в ответ на потуги оживить беседу — похоже, не слишком-то собеседники жаждут ответа с ответного конца «горячей линии». На скамейку, немного посидеть, глядеть на садовые цветы, а души с телами — врозь, и слова с мыслями — тоже…
— Ладно, Мерлин. Какой счет? — спрашивает она.
— А во что мы играем, Джулия?
— Не умничай. Мне нужен ясный, прямой ответ.
— Ты не задала вопроса.
— Той ночью ты увел меня с пляжа… Куда?
— Это была… ну, страна мечты…
— Не компостируй мне мозги! — Она поворачивается ко мне, и я вынужден невозмутимо выдержать ее пылающий взгляд. — Сколько раз я потом искала дорогу, по которой мы шли тогда. Нет там пещеры! Там ничего нет! Куда все пропало? Что это значит?
— Может, был прилив и…
— Мерль! Ты меня за идиотку принимаешь? На карте нет таких путей! Местные никогда не слышали о таких красотах! Это невозможно даже географически! Время дня, время года — все постоянно менялось! Как это объяснить — это же сверхъестественно, паранормально… как ни называй, суть не изменится. Что это было? Ты знаешь ответ — и ты просто обязан мне ответить. Что это? Где мы были?
Я отвернулся, скользнув взглядом по своим ботинкам, по цветам на газоне…
— Я… не могу сказать.
— Почему?
— Я…
Что я мог сказать? Что рассказ о сути Тени перевернул бы — нет, разрушил бы ее представления о том, что есть реальность… Хуже того — потом мне придется рассказать ей и о том, откуда это знаю я, что равнозначно тому, чтобы рассказать, кто я на самом деле, откуда я, что я такое… а делиться с ней этим я боялся. Это привело бы к разрыву еще вернее, чем простой отказ рассказать правду. А если уж нам все равно суждено расстаться, я предпочел бы не оставлять ей этих знаний. Позже, много позже я понял, что меня удерживало на самом деле — я уклонялся от ответов на ее вопросы потому, что я не был готов доверять ей — как, впрочем, и любому другому, пусть даже настолько близкому мне человеку. Если бы мы были знакомы подольше — скажем, хотя бы еще год, — я мог бы ей ответить. Может быть… Мы никогда не произносили слово «любовь» — хотя, время от времени, оно приходило ей на ум. Как и мне. Наверное, я любил ее тогда не настолько сильно, чтобы доверять. А потом стало слишком поздно. Поэтому я и произнес тогда — «не могу сказать»…