Чтение онлайн

И замке творилось нечто невообразимое. Челядь группками стояла во дворе, возбужденно обсуждая события и трепетно ожидая приказов. Но напрасно. Госпожа не появлялась. Она с Майоровой заперлась в спальне. Часы проходили, но госпожи не видно было, точно она решила заживо похоронить себя.

Уже смеркалось, когда ловцы разбойников воротились и замок несолоно хлебавши.

— Расскажи, Павел, что тут произошло? — кинулся Фицко к Павлу Ледереру, как только увидел его. Но увидел и нечто другое:

— Магдулу освободили?! — Он даже подскочил от удивления и злости. И тут же побежал к Эрже в людскую. Пнул ее ногой и стал бить, не слушая объяснений и клятв, что это не она привела девушку в подземелье.

Вернулся он в поту, с трудом отдуваясь.

— Тогда уж награди и графа Няри за то, что он увел у тебя Магдулу из-под носа, коль ее привели сюда против твоего желания, — поддел его Павел Ледерер.

Горбун скрипел зубами и едва не кинулся на Дору, которая посмеивалась над ним, так ловко одураченным разбойниками.

— Анне одной в могиле скучно, уж не хочешь ли к ней туда? — взревел он. Она тотчас притихла и, чтобы задобрить его, сказала, что знает, где играют разбойничью свадьбу.

— Где? — спросил он жадно.

— Скажу, если только спросишь учтивее. Разве мы с тобой враги?

Едва узнав место свадьбы, горбун вскочил на коня.

— Я поеду с тобой, Фицко! — предложил ему встревоженный Павел Ледерер.

— Один поеду! — отрубил Фицко.

Но Павел тут же успокоился. Он был уверен, что одному горбуну с такой силищей не справиться. Ему придется разве что поглазеть на замок. Конец ему, если его заприметят разбойники. И Павел мысленно от всего сердца пожелал горбуну, чтобы так оно и случилось.

Алжбета Батори пролежала несколько часов в спальне как мертвая. Она была вся разбита после прилюдного позорного наказания. Майорова сидела у постели тихо, едва отваживаясь дышать. Госпожа не сделала ни одного движения, но злость в ней так и бурлила, голова раскалывалась от множества самых безумных планов: как отомстить графу и всей разбойничьей своре, как показать всему свету, что никто не смеет повелевать ею и сам черт ей не страшен.

Враги одержали над ней победу, унизили ее так, что над нею смеется, наверное, и последний свинопас.

Но в Чахтицах будет не до смеха, здесь никто не дерзнет смеяться над ней!

Священника со всей его сворой она из Чахтиц выгонит. Натравит на него голодных собак, а на его место пригласит католического патера. Нет, не выгонит, так просто он не отделается! Прикажет сжечь его как еретика перед храмом! Она перейдет в католическую веру со всеми своими подданными. Католиком должен будет стать в Чахтицах и во всех селах каждый, кто не хочет сделаться жертвой ее гнева и мщения.

Разбойников она повелит вздернуть на чахтицкой площади, и будут они висеть три дня и три ночи в назидание каждому, кто помыслит восстать против нее. Матери, жены, сестры и возлюбленные разбойников должны будут три дня и три ночи стоять под виселицей, покуда голод, жажда, ужас и горе не умертвят их, — уж об этом она позаботится.

И графа Няри она должна заполучить в свои руки, пусть бы это ей стоило и половины состояния! По кусочку она будет отрезать ему острый, ядовитый язык, выколет ему лживые глаза и за каждый удар прикажет дать ему столько, что на позорной скамье он испустит свой подлый дух. А уж потом, когда остынет тело, она прикажет отвесить ему сто ударов по пяткам, чтобы каждый видел, что даже смерть не способна умерить ее гнев, что жажда мести не гаснет даже, тогда, когда враг уже окончательно повержен.

Не станет она больше искать девушек в далеких землях и платить за них втридорога. Подданные наплодили по ее милости девушек — пруд пруди! Их-то она и призовет в Замок. Она имеет право распоряжаться ими так же, как и своими отарами. Беда, стократная беда тому, кто хоть словечком отважится ей перечить!

А Эржика! Графиня любила ее больше всех на свете. А как дочь отблагодарила ее? Эта змея ужалила ее прямо в сердце. Повисла на шее у разбойника и благодарно целовала негодяя, который подверг ее такому позору! Но она заплатит за это, дорого заплатит!

Знахарка испуганно съежилась возле кровати. Она украдкой наблюдала, как искажает лицо госпожи прилив бурных страстей, как она сжимает кулаки, грозит ими и изгрызает в кровь губы. А когда графиня вскочила с постели и как безумная стала бегать по комнате и рвать на себе волосы в бессильной злобе, что не может отомстить обидчикам сию минуту, Майорова еще больше съежилась в страхе.

Взгляд, который Алжбета Батори кинула в зеркало, прервал поток мстительных замыслов и обратил ее внимание в совершенно иную сторону.

Из зеркала на нее смотрело чужое, измученное лицо с запавшими глазами, морщинистым лбом, с пожелтевшей кожей, окаймленное всклокоченными волосами. Не веря своим глазам, она приникла к зеркалу так, что лбом и носом касалась его — стекло даже запотело от ее дыхания.

Графиня вскрикнула.

Да, это ее собственное лицо, вихрем страстей искаженное до неузнаваемости, на нем — на лбу, вокруг глаз и губ — змеится множество морщин.

Она сбросила с себя одежду. И, всматриваясь в зеркало, стала изучать свою грудь, руки, бока, бедра.

В порыве отчаяния она стукнула кулаком по стеклу. И зеркало тысячью осколков высыпалось из рамы на ковер.

Она разбила свое отражение, но все равно продолжала видеть его перед собой. Нет, это не она! Ее грудь не может быть такой увядшей, и эти плечи, округленные слоями жира, не ее! А талия, которая вот-вот сровняется с боками и уже нуждается в корсете? А бока, ее ли это бока бессильно расплываются и утрачивают крепкие формы? А бедра, как они отвратительно трясутся! На одном чернеет пятно, словно бабочка «адамова голова».

Она вновь осознала, что неудержимо стареет.

В сумятице мыслей возник внезапно облик Юрая Заводского, единственного мужчины, которого она действительно любила, о котором мечтала и ради которого хотела блистать красотой, чтобы ослепить его и любить опаляющей любовью. Нет, в таком виде она не вернет привязанности утраченного возлюбленного. Она словно дерево, растерявшее свою листву по осени, она словно увядший луг, где единственные гости — печально свистящий осенний ветер да каркающее воронье.